Смирнов Сергей. Книга "Поездка на Кубу", январь 1961

Благодарю Андрея Синягина, администратора "Народной летописи дружбы с Кубой" за pdf-файл и Ивана Чигирина за помощь при распознавании текста.

PDF-файл книги с иллюстрациями (25 МБт)

Оглавление

Аннотация
Вступление
Через три континента
Большая судьба маленькой страны
В Гаване
Контрреволюция
Три новых года
Парад
По кубинской земле
Луна и революция
Оружие народа
В гостях у Рауля Кастро
Дочери Кубы
Маленькие кубинцы
Друзья
Заключение

Аннотация

Писатель С. С. Смирнов, автор широко известной книги о героях Брестской крепости, зимой 1960—1961 года побывал на Кубе. За короткий срок он успел многое увидеть, со многими людьми познакомиться и подружиться. Под его правдивым пером отчетливо вырисовываются образы простых людей и руководителей революционного правительства Кубы. Писатель присутствовал на параде армии и народной милиции, с восхищением ходил по сверкающей солнцем Гаване, пробирался по узким горным тропам, по которым в недалеком прошлом пробирались партизаны во главе с Фиделем Кастро. Незабываемые впечатления от общения с героическими людьми Кубы и послужили материалом для их очерков.
Художники В. Иванов и П. Оссовский, предоставившие свои рисунки для этой книги, были на Кубе в 1961 году. Рисунки выполнены художниками с натуры.

Вступление

Эти путевые очерки уже были написаны, когда радио принесло весть о высадке отрядов контрреволюции на Кубе. Американский империализм перешел от угроз и провокаций к прямым и открытым военным действиям против острова свободы. Заботливо собранное на земле Соединенных Штатов и соседних вассальных стран эмигрантское контрреволюционное отребье было сколочено в банды, обучено под руководством американских инструкторов, оснащено новейшими американскими танками, пушками, автоматами, пулеметами и брошено к берегам Кубы. Под прикрытием полных лицемерия фраз о невмешательстве и непричастности к интервенции правители Соединенных Штатов попытались руками этих наемников задушить столь ненавистную для них кубинскую революцию.
Всем известно, чем кончилась эта попытка. Банды контрреволюции встретили хорошо оснащенную, полную воли к победе кубинскую армию, бесчисленную народную милицию — поголовно вооруженный народ, проникнутый решимостью любой ценой отстоять от врага то, что принесла ему революция. Менее чем за 72 часа славная мужественная Куба вышвырнула пришельцев со своей свободной земли.
Участники кровавой авантюры и прежде всего их вдохновители и организаторы возлагали большие надежды на действия пятой колонны на острове и громогласно объявили о предстоящем восстании в стране против правительства Фиделя Кастро. Но пятая колонна была парализована и обезврежена, а народ оказался прочно сплоченным вокруг революционного правительства и своего любимого героя и вождя, пламенного Фиделя. Все расчеты контрреволюционеров и их хозяев лопнули, как мыльный пузырь.
Куба одержала великую и славную победу, с восторгом встреченную всеми миролюбивыми странами. Престижу Соединенных Штатов во всех уголках мира и прежде всего в государствах Латинской Америки нанесен тяжелейший удар. Воля миллионов людей заставила отступить темные силы войны, и в этой исторической победе решающую роль сыграла твердая и принципиальная позиция Советского Союза и других стран социалистического лагеря, не оставивших маленькую и гордую Кубу в грозный час смертельной опасности.
Империализм потерпел еще одно поражение, империализм отступил. 'Это отступление может быть временным, опасность еще далеко не миновала. Кубинский народ будет держать порох сухим и, продолжая строить новую, свободную жизнь, не выпустит из рук оружия. Но апрельские события на Кубе еще раз показали всему миру, что даже маленький народ нельзя победить, если он единодушен в своей борьбе, полон мужества и решимости и если его справедливая борьба получает моральную поддержку всего прогрессивного человечества.
Мне пришлось быть на Кубе до всех этих событий — в январе 1961 года в составе делегации советских писателей. То были мирные, однако весьма тревожные дни — кубинский народ с часу на час ожидал вторжения врага, которое тогда, как известно, не состоялось. Но все, что мы видели в то время на Кубе, позволяло с полной уверенностью предсказать, какая судьба ждет интервентов, если они попытаются навязать кубинцам свою волю. Это и произошло три месяца спустя.
Я сознательно не меняю ничего в этих очерках после происшедших событий. Может быть, за трехнедельный срок пребывания на Кубе мне не удалось глубоко заглянуть в жизнь революционного народа, но мне кажется, что тонус его кипучей жизни, то удивительное настроение, которое характерно для кубинцев, освобожденных и поднятых революцией, я почувствовал и в меру своих способностей постарался донести до читателя. Остается еще раз сказать, что я описываю Кубу, какой она была в январе 1961 года, до апрельской авантюры контрреволюционеров.

Через три континента

Мы летим на Кубу.
Вернее, мы полетим минут через пять или десять, а пока, пристегнутые ремнями к креслам «TУ-104». Мы сквозь круглые и мутноватые окна смотрим, как Анастас Иванович Микоян провожает руководителя кубинской экономической делегации Эрнесто Че Гевару, который после пребывания в СССР и в Китае возвращается на родину и до Праги летит в нашем самолете. Таким образом, желанная цель нашего путешествия — революционная Куба уже здесь, в Шереметьевском аэропорту Москвы, напоминает нам о себе чернобородым молодым лицом одного из своих славных представителей.
В толпе выделяется аккуратно подстриженная эспаньолка кубинского посла в Москве майора Фауро Чомона, мелькают лица знакомых журналистов. Гевара прощается с провожающими, энергичной, быстрой походкой поднимается по трапу и, приветственно махнув рукой, входит в самолет. С басовитым гулом машина разворачивается в сторону взлетной полосы, и перед нами в последний раз проплывает такой нетипичный для конца декабря, бесснежный, по-осеннему черный и мокрый подмосковный пейзаж. Мы взлетаем и сразу же надолго погружаемся в непроглядную молочную муть — Москва плотно укутана в толстенное, низко нависшее облачное одеяло, и Шереметьево вот уже второй день не принимает ни одного самолета.
Итак, наше путешествие, долгое и обещающее много интересных впечатлений, началось. Вчера мы проследили наш маршрут по глобусу — получается, что нам предстоит пролететь около трети земной окружности. А наш спутник Хамид Гулям, известный узбекский поэт и прозаик, тот вообще, как мы шутим, летит «на полшарика». Расстояние от Ташкента до Гаваны приблизительно равно половине окружности земли, и, совершив путь туда и обратно, Хамид может считать себя кругосветным путешественником.
Первая наша остановка — Прага. Проходит два часа, и она возникает под нами в разрывах низких облаков, Злата Прага, прекрасная даже в такой непогожий зимний день со своими припорошенными снегом холмами, со шпилями средневековых храмов и замков, с плавной излучиной Влтавы, над которой выгнулись знаменитые пражские мосты.
В Праге мы застряли на сутки. Чешские писатели приняли нас с братским радушием, и мы провели там чудесный вечер и утро, совершив долгую прогулку по этому необычайно уютному и симпатичному городу, посетив спектакль нашумевшей во всей Европе «Латерны магики», встретившись со старыми и новыми пражскими друзьями за веселым столом, где было и неизменное пльзенское «пивечко», как нежно зовут его здесь, и традиционные кнедлики из теста, которые чехи ругают за то, что от них человек толстеет, но которые тем не менее остаются излюбленным национальным блюдом. Нам желали счастливого пути, завидовали нашей поездке, и с чего бы ни начинался застольный разговор, он обязательно переходил на Кубу и на происходящие там события.
А на другой день небольшой, двухмоторный самолет голландской компании KLM, мягко потряхивая на облачных ухабах, понес нас из Праги в Амстердам. По пути была только одна короткая остановка во Франкфурте-на-Майне, и там нас приняли с подлинно западногерманским «гостеприимством» — это оказался единственный за все наше путешествие аэропорт, где пассажирам даже не разрешили сойти на землю. Уже поздно вечером мы увидели внизу многоцветную россыпь огней самого крупного в Голландии города Амстердама, — нам предстояло прожить здесь два дня в ожидании самолета, который должен перебросить нас через океан, к американскому континенту.
В прошлом крупная колониальная держава, маленькая Голландия в наше время уже потеряла большинство колоний. Сама по себе Голландия интересная страна, населенная талантливым народом-тружеником, отвоевавшим свою землю у моря и создавшим на ней разнообразное и развитое хозяйство. Иной раз ходячее представление почему-то связывает ее прежде всего с голландским сыром, но сегодняшняя Голландия — не только хорошие молочные продукты, а и первоклассная электроника, точнейшие и умные приборы, не только всевозможные цветы, которые тут даже зимой продают на всех улицах и площадях, а и известный бензин марки «Шелл». Голландия сегодня, как и во времена Петра Первого, — один из лучших в мире судостроителей и предприимчивый купец, торговые суда которого бороздят все океаны земного шара.
Много нового для себя узнали мы о Голландии за эти два дня из рассказов сотрудников нашего торгпредства в Амстердаме, из памятной для нас встречи с советским послом в Гааге П. К. Пономаренко. Яркое впечатление оставил и сам Амстердам, многолюдный торговый город, широко раскинувшийся среди запутанного лабиринта искусственных каналов и полный характерной голландской старины.
И если два дня — срок бесконечно малый для того, чтобы хоть немного понять страну, куда ты приехал, то этих двух дней оказалось достаточно, чтобы поселить в каждом из нас желание снова побывать в Голландии и поближе познакомиться с этой страной и ее народом.
Начинался главный, самый длинный этап нашего путешествия. Авиационная компания KLM, пассажирами которой мы были, называет свои трансатлантические самолеты «Летучими голландцами». На таком «Летучем голландце» — большой четырехмоторной винтовой машине — мы полетели на запад, почти через всю Европу, к берегам Атлантики.
Экипаж самолета вскоре узнал, что в числе пассажиров есть советские люди. И тогда все объявления, передаваемые по радио на голландском, английском, французском и немецком языках, стали дублироваться также по-русски. Мы с невольной улыбкой слушали несколько неуверенный голос, звучавший из репродуктора:
— Тамы и коспота! Ви видаете налэво кора Монблан.
Мы с любопытством смотрели в окна на проплывающую мимо обледеневшую скалистую вершину — одну из высочайших гор Европы.
Женевский аэропорт встретил нас легким двухградусным морозцем, вкусным и чистым «швейцарским» воздухом и красивой панорамой дальних, заснеженных гор. Через полчаса мы снова в воздухе, внизу тянутся покрытые пятнами снега поля Франции, потом впереди встают угрюмые горбы Пиренеев, и вот уже снег исчез и под нами проносятся осенне-желтые долины Испании.
И. наконец, Мадрид. Мы облетели город стороной и лишь издали видим его, лежащим в такой же желтой долине, среди голых холмов и гор, и в памяти встают знакомые названия: Карабанчель, Университетский городок, Пуэрта дель Соль. Какое-то особое волнение охватывает тебя при воспоминании о трагических событиях, происходивших здесь в годы твоей юности, когда на этой земле, у этого города шла первая боевая схватка свободы и фашизма, своего рода генеральная репетиция будущей великой войны. Думаешь о том, сколько крови советских людей, твоих бывших сверстников, впитала в себя эта желтая, иссушенная солнцем земля. И хотя сейчас, после Отечественной войны, почти нет в Европе страны, где бы не сражались советские люди, где бы не пролили они свою кровь в годы борьбы с гитлеризмом, все же память об испанской трагедии остается для нас драматичной, сердечно волнующей, дорогой.
На мадридском аэродроме жарко и душно — солнце палит как летом, и мы с удовольствием пьем холодный фруктовый сок, а потом покупаем на память в киоске сувениров игральные карты с быком и тореадором на рубашках и открытки с изображением испанских народных танцев — платья дам и костюмы кавалеров вышиты на них цветным шелком. Но все эти полчаса, которые мы проводим здесь, нас не оставляет острое ощущение того, что мы находимся в стране, где у власти остался фашизм. Вот у стойки потягивает кофе черноусый фалангистский офицер, вот с пистолетом на боку, в классической позе — расставив ноги и заложив за спину руки — стоит у двери, настороженно поглядывая вокруг, то ли полицейский, то ли франкистский жандарм. А вот и сам «каудильо» — генералиссимус Франсиско Франко! Его сытый, надменный профиль красуется на почтовых марках, которые мы налепляем на открытки, адресованные домой. Очень не хочется отправлять эту физиономию к нам на родину, но ничего не поделаешь — других марок в киоске нет.
Если Мадрид встречал нас жарой, то в Лиссабоне было прохладно и сыро — океан находился в хмуром настроении.
Мы долго и неприютно бродим по большому зданию аэропорта, где в центре транзитного зала стоит в кадке приготовленное к рождеству высокое безлиственное и бесхвойное дерево, увешанное стеклянными шарами и блестящей канителью и долженствующее изображать елку.
В ресторане нас поят кофе, и мы рассматриваем здесь выставку серебряных и золотых изделий, которыми славится Португалия. Особенно искусно сделаны маленькие позолоченные каравеллы с надутыми парусами — тончайшая ювелирная работа, украшенная эмалью. Рядом шеренги кукол в национальных костюмах и бесконечное множество бутылок со всеми сортами портвейна — ведь эта страна его родина. Одетый в желтую ливрею официанта мальчик лет десяти услужливо вертится около пассажиров и умильно просит нас доверить ему опустить только что написанные открытки в почтовый ящик, надеясь заработать на этом несколько мелких монеток.
По радио время от времени передают, что наш самолет задерживается «по техническим причинам». А снаружи уже стемнело, и полил противный холодный дождь. Океан встречает нас не очень приветливо.
Часа через три наконец объявляют посадку, но оказывается, что маршрут изменен. Нам не придется побывать на Азорских островах — там непогода, и мы летим сначала на юг, к берегам Африки, на острова Зеленого Мыса, и уже оттуда пересечем океан, направляясь в голландскую колонию Суринам в Южной Америке.
Ну что ж, мы даже довольны такой переменой. Острова Зеленого Мыса это почти что африканский материк, и мы теперь можем считать, что наш путь на Кубу пролегает через три континента — Европу, Африку и Южную Америку. Мы явно гордимся этим — черт возьми, не каждый день люди совершают такое путешествие!
Самолет пробивает нависшие над Лиссабоном тучи, и мы вырываемся в черное, по-южному многозвездное небо. Через окно видно, как из толстых выхлопных Труб самолета, выступающих из-под крыла, хлещут Пульсирующие струи яркого пламени, незаметные при дневном свете. Биение огня кажется злым и тревожным, Торцы труб накалены докрасна, и при мысли о том, что где-то тут рядом, в крыльях, размещены баки, полные бензина, становится как-то не по себе.
К тому же в кабину приходит один из членов экипажа и, стоя в проходе между креслами, начинает демонстрировать, как надо пользоваться спасательным жилетом в случае вынужденной посадки в океан. Из его пространных объяснений, которые мы, признаться, понимаем с пятого на десятое, напрашивается вывод, что для пользования этим жилетом нужна известная техническая квалификация и что в смысле надежности пробковый пояс был бы предпочтительнее. Словом, видимо, в случае посадки в океан проще будет пользоваться известной украинской поговоркой: «Не трать, куме, силы, опускайся на дно!»
Инструктаж закончен. Наша стюардесса, вероятно учитывая неуравновешенную психику трансатлантического пассажира, плотно задергивает занавески на окнах и гасит свет в кабине. Разбудораженное воображение мало-помалу успокаивается, и приходит спасительная мысль о том, что все равно от тебя уже ничего не зависит и ты в полной власти машины и ее экипажа. Усталость берет свое, и мы, устроившись поудобнее в креслах, засыпаем. В конце концов, Куба еще где-то далеко впереди и до нее лететь и лететь...
В два часа ночи нас будят — садимся на острове Сале, одном из островов Зеленого Мыса. Сходим на землю и сразу чувствуем — да, это Африка. Хотя кругом раскинулся океан, воздух над островом густой и жаркий, и даже ночной ветер, прилетающий откуда-то из темноты, кажется знойно-горячим, словно через сотни километров дышит нам в лица раскаленная африканская печка — пустыня Сахара.
Не знаю, насколько отвечает своему названию сам Зеленый Мыс, но похоже, что на островах его имени зелени почти нет. Во всяком случае, остров Сале, поскольку мы могли разглядеть его ночью, представился нам куском голой земли в океане. В темноте маячили какие-то барачного типа постройки, тянулось длинное бунгало аэропорта с открытой террасой. У здания прохаживался высокий негр в форме солдата португальской армии с чинтоткой за плечами, внутри аэровокзала дежурили сонная негритянка и два официанта в ресторане, казавшиеся особенно черными в своих белых кителях и подававшие такой же черный кофе.
Но вот мы снова в воздухе. Внизу исчезают две полоски огней на взлетной полосе аэродрома, и остаются только звезды, лихорадочное полыхание выхлопного пламени да непрерывное миганье сигнального фонаря на хвосте самолета, ежесекундно на мгновение озаряющее нашу машину тревожным красным светом. А под нами — невидимая бескрайняя ширь Атлантики и где-то очень далеко впереди, в расстоянии восьми летных часов, наш третий континент, мечта искателей приключений и мальчишек-пятиклассников — экзотическая Южная Америка.
Утром рассвет был особенно долгим — мы как бы убегали от него, летя на запад. Он уже разбросал первые краски над облачной грядой на восточном краю неба, но впереди еще теплятся непотухшие звезды, и, как мы ни стараемся разглядеть поверхность океана сквозь просветы в облаках, ничего не видно, — там внизу еще ночь. Потом солнце все же догоняет нас, выглянув сверкающим краем из-за горизонта, и тогда мы различаем глубоко под нами темную рябь воды, белые черточки пены, вскипающей на гребнях волн, и даже какой-то пароход, тоже идущий на запад и кажущийся с этой высоты очень маленьким и очень белоснежным. И если ночью, после инструктажа насчет спасательного жилета, мы были склонны не без тоски размышлять о преимуществах морского транспорта, то теперь, солнечным утром, все выглядит иначе, и мы со снисходительной жалостью смотрим на этот кораблик, уже скрывающийся позади. Невольно вспоминаются тут и каравеллы Колумба, и самолет Чарльза Линдберга, и, наконец, подлинно великий, чудовищный по своей дерзости подвиг нашего времени, совершенный французским врачом Аленом Бомбаром, который переплыл где-то здесь Атлантический океан на крохотной спасательной лодчонку. А когда вдали появляется темная полоса земли, окаймленная белой лентой морского прибоя, мы чувствуем себя новыми Колумбами: все же не шутка — перелетели Океан! По радио объявляют, что через несколько минут посадка на аэродроме столицы Суринама — Парамарибо.
Слова-то какие: Суринам, Парамарибо! Уже из них самих ключом бьет южная экзотика. Помню, мальчишками мы охотились за марками Суринама: на них всегда изображались какие-то диковинные звери — то ли тапир, то ли муравьед, то ли аллигатор, и они ценились у нас не меньше, чем красочные марки Борнео или Либерии. И не думалось, что когда-нибудь попадешь на эту сказочную землю.
Самолет снижается над густым темно-зеленым лесом, внизу открывается широкая поляна, и тогда мы видим, что этот лес не простой, а пальмовый, да и пальмы не какие-нибудь, а самые настоящие «королевские», с высокими прямыми белыми стволами и с большой пышной метелкой наверху.
«Летучий голландец» подруливает к вполне современному (бетон и стекло) двухэтажному зданию Суринамского аэропорта, и мы торопимся к выходу. Все вокруг залито солнцем. Жарко. Но жарко не так, как на островах Зеленого Мыса, где мы глотали горячий, сухой и безвкусный, как в пустыне, ветер. Здесь густой теплый воздух пропитан влажностью и какими-то приторными пряными ароматами тропического леса. Лес вот он, совсем близко, — он обступил своими пальмами аэродром, и его пахучее дыхание щекочет нам ноздри и напоминает о читанных когда-то романах Луи Жаколио и Густава Эмара, Луи Буссенара и Жюль Верна.
Сам город Парамарибо, оказывается, находится в нескольких десятках километров отсюда. Мы бродим вокруг аэропорта, любуемся высаженными на клумбах какими-то незнакомыми большими и яркими цветами, кактусами всех сортов. У аэропорта стоят такси, асфальтовая лента шоссе уходит в гущу пальмовых зарослей. Так и тянет хоть на несколько минут попасть туда, в эти тропические джунгли. Но времени нет — стоянка здесь совсем короткая.
Самолет снова забирается на трехкилометровую высоту, и мы долго летим над бесконечной и однообразной, как океан, темно-зеленой землей. Вот они, знаменитые южноамериканские джунгли — непроходимые, увитые лианами леса, где водятся ягуары и удавы, гнездятся крошечные колибри и огромные пауки, где, по преданию, спрятали свои несметные сокровища изгнанные отсюда иезуиты, где в недоступной глуши живут неведомые дикие племена, поражающие врагов стрелами, отравленными смертельным ядом кураре.
— Ориноко! — кричат пассажиры.
Лес поредел, раздвинулся, и внизу видна большая мутно-желтая река. О ее огромной ширине можно судить по крошечным домикам, прилепившимся по берегу. Гигантские желтые петли этой реки уходят далеко к горизонту, а по обе стороны ее раскинулись гиблые, застойные болота — даже с нашей высоты хорошо заметна яркая ядовитая зелень их гниющей воды. Вспоминается, что где-то здесь, в этих болотах и протоках, водится знаменитая анаконда.
Джунгли уступают место лесостепи, вдали показывается океан, и мы летим уже вдоль берега. Впереди вырастают довольно высокие горы, и на узкой прибрежной полосе между ними и морем встают первые белые дома столицы Венесуэлы Каракаса.
В Каракасе только недавно было антиправительственное восстание, на улицах шли бои. Говорят, молодежь забаррикадировалась в здании университета и заявила, что будет сражаться, «как в Сталинграде». В конце концов войска правительства разбили мятежников, но положение тут, судя по всему, остается напряженным. Нас предупреждают, что нельзя брать с собой из самолета фотоаппараты, не разрешают выходить из маленького транзитного зала в аэропорту и впервые делают поименную перекличку по списку.
Здесь в Каракасе добываем свежую газету на испанском языке и с нетерпением ищем известий с Кубы. Что там нового? Совсем недавно закончились маневры американского флота в Карибском море — жест правительства Эйзенхауэра, явно угрожающий Кубе. Нет ли каких-нибудь новых опасных симптомов? Ведь старому президенту нечего терять — ему осталось сидеть в Белом Доме меньше месяца, и вполне вероятно, что он может попытаться оружием расправиться с кубинской революцией.
Но если не считать обычных для буржуазной прессы злобных измышлений по поводу Кубы и Фиделя Кастро, в газете нет никаких тревожных известий. Впрочем, теперь мы скоро сами будем в Гаване и станем свидетелями всех событий, которые могут там произойти в ближайшие недели. Отсюда, от Каракаса, до Гаваны «рукой подать», если мыслить масштабами нашего путешествия, — всего каких-нибудь шесть-семь летных часов.
Тем обиднее кажется нам, что мы попадем в Гавану только через три дня. Двое суток нам предстоит прожить на острове Кюрасао — сегодня пятница, а самолет на Кубу летит по расписанию в понедельник.
Однако нет худа без добра. Остров Кюрасао, куда мы попали в пятницу вечером, оказался таким ярким уголком земли, что мы прожили там эти дни не без удовольствия.
Во всех странах мира в винных магазинах продается зеленый, душисто пахнущий апельсиновыми корочками ликер, который у нас в СССР называется «Кюрасо». Этот ликер, когда-то изобретенный здесь, и принес острову Кюрасао давнюю и широкую известность. Теперь тут работают крупные нефтеперегонные заводы, построен большой порт, курортные учреждения... Остров — голландская колония, и в рекламных проспектах его пышно именуют «кусочком Голландии, заброшенным в изумрудные воды Карибского моря».
Признаюсь, как я ни искал, я не мог найти ничего общего между сырой и туманной страной на берегах Северного моря и этим солнечным зелено-голубым островком, омываемым теплыми водами Атлантики. Они так же не похожи друг на друга, как хозяйственные, расчетливые и флегматичные голландцы не похожи на экспансивных, веселых и шумных негров и мулатов, которые составляют большинство населения Кюрасао и изъясняются на так называемом «папиаменто» — своеобразной смеси голландского, английского, французского, испанского и негритянского языков.
Пальмами на улицах, пестрыми цветниками у нарядных домиков простой, но разнообразной архитектуры встретил нас Виллемстад — столица Кюрасао. Это светлый, приветливый городок, протянувшийся по обе стороны очень удобной для судов, узкой и глубокой морской бухты. У него тихие, сонные окраины с шепотным шелестом пальмовых листьев за оградами палисадников, со спущенными жалюзи на окнах богатых особняков, с тесно скученными лачугами бедняков, стыдливо отодвинутыми в сторону, к замусоренному берегу океана, где вечерами у дверей своих хижин сидят на стульях старые морщинистые негры. У него очень оживленный, кипучий центр, где переплелись узенькие торговые улочки со сплошной цепью магазинов, лавчонок и баров, занимающих все первые этажи домов.
По этим улочкам, заполняя их на всю ширину, беспорядочно течет галдящий и пестрый поток людей, главным образом темнолицых. Кричит продавец газет, громко зазывают пассажиров шоферы такси, из репродуктора несется переплеск гитары, сквозь открытую дверь бара «Бродвей» доносятся дергающиеся синкопы буги-вуги, а посредине мостовой медленно движется молодой подвыпивший негр, одетый в бьющую по глазам красно-желтую ковбойку и с ярко-зеленым шелковым платком на шее. Он блаженно и пьяно улыбается, припевает и приплясывает на ходу в такт бешеной румбе, рвущейся из карманного радиоприемника с антенной, который он держит в руках.
Все это залито горячим сверкающим солнцем, и лишь время от времени быстро наплывает на город темное облачко, начинает крупно крапать дождь, и тогда все бегом кидаются в двери ближайших магазинов и баров, потому что минуту спустя на улицы обрушивается плотный шумный ливень, а еще через пять минут облако уже умчалось в океан и снова жарко палит солнце. Этот частый короткий дождь — единственный признак того, что на острове стоит зима.
Но, конечно, самая экзотическая достопримечательность Кюрасао — это его плавучий рынок. В центре города вдоль набережной, по самому ее краю вытянулся длинный ряд дощатых прилавков. Вплотную к ним, тесно одна к другой, стоят, покачиваясь на волнах, десятки парусных лодок. Над прилавками, затеняя их, косо спускаются широкие брезентовые навесы, волнующиеся и хлопающие под ветром, как паруса. Темнокожие продавцы торгуют прямо с лодок, а на лодках и на прилавках кучами навалена всякая всячина — и мясо, и рыба, и овощи, но больше всего фруктов — всех сортов, всех оттенков, всех размеров.
Тяжело свисают подвешенные к мачтам гроздья желто-зеленых бананов. Громоздятся горы как жар горящих апельсинов и мандаринов, чешуйчатых хвостатых ананасов, волосатых кокосовых орехов. Грузными пирамидами сложены неизвестные у нас в стране папайи — фрукты, по виду похожие на арбуз, а по вкусу на дыню.
Этот парусный рынок с его яркими красками, солнечная голубая гладь бухты, соленый запах океана, пестрота шумной южной толпы — придают Виллемстаду удивительно романтический колорит, и мне невольно вспомнились никогда не существовавшие чудесные города Лисс и Зурбаган, созданные поэтической фантазией нашего Александра Грина.
Конечно, наше восприятие экзотического Кюрасао было чисто туристическим. Оно и не могло быть другим — за два дня сквозь яркие краски солнца, моря, зелени постороннему человеку трудно разглядеть и понять существо жизни людей в незнакомой стране. Впрочем, мы хорошо знаем, как в свое время хозяйничала Голландия в Индонезии, и нет сомнения, что и тут. за пестрой декорацией пышной природы Кюрасао, скрыто немало людских бед и страданий, нищеты и унижений — всего того, что повсюду приносил с собой народам колониализм.
Нас поселили в новейшем отеле «Интерконтиненталь», изобретательно построенном на месте старинной крепости, сторожившей вход в бухту Кюрасао. Архитекторы сумели остроумно вписать в «модерный» ансамбль отеля старые крепостные строения. Например, круглые каменные башенки удачно заканчивают открытую террасу ресторана, а на площадке, где по-прежнему стоят чугунные пушки, теперь возлежат в шезлонгах туристы, любуясь отсюда широкой панорамой океана.
Отель роскошный — с прозрачно-голубой водой открытого плавательного бассейна, с казино, баром и первоклассным рестораном, куда к обеду в любую жару полагалось являться в темных костюмах, в белоснежных воротничках и при галстуке. Жильцов поднимал наверх автоматический лифт, который с равнодушием робота прищемлял дверью зазевавшегося пассажира. В полутемных коридорах толстые пластиковые маты делали неслышными звуки шагов, и лишь изредка, подобно привидениям, бесшумно скользили черные горничные в белых передниках и наколках. В номерах за бронзовой решеткой надоедливо жужжал аппарат кондиционирования воздуха. Большое, во всю стену, окно открывало солнечный вид на бухту. Иногда перед окнами медлительно проплывали океанские пароходы, и тогда было видно, как юркие катера, расчищая кораблю дорогу к порту, поспешно растаскивают плавучий понтонный мост, переброшенный через бухту и связывающий между собой две части города.
Что говорить, «Интерконтиненталь» был полон удобства и комфорта. Но что-то все время мешало нам чувствовать себя здесь «как дома». Всем своим видом, каждой деталью своего роскошного оборудования отель откровенно и высокомерно заявлял, что он предназначен только для избранных, для людей «многоуважаемого кошелька». И хотя наш не очень туго набитый кошелек не страдал: наше содержание оплачивала авиакомпания KLM и мы были на равных правах с богатыми жильцами, все же мы чувствовали себя здесь «не в своей тарелке» и, позавтракав или пообедав, спешили скорее выйти на улицы городка.
Часами мы гуляли по городу, забирались на его окраины, и наша переводчица, не сразу понимая весь юмор своего вопроса, бывало, спрашивала у какого-нибудь пожилого мулата, стоявшего у ворот своего дома:
— Скажите, пожалуйста, как пройти к Атлантическому океану?
И мулат вполне серьезно и предупредительно объяснял, что надо повернуть один раз направо, два раза налево — и там будет Атлантический океан.
В субботу, в канун рождества, вдоволь набродившись, мы решили пойти в кино. Шел «Тарзан в джунглях» — американский фильм, который показывали у нас несколько лет назад, но теперь он оказался в новом, цветном варианте. Мы помнили, что содержание фильма примитивно-приключенческое, но зато в нем чудесно засняты звери, и именно потому решили снова посмотреть его.
Зрители на девяносто процентов были неграми. С этой точки зрения все, что происходило на экране, выглядело ошеломляюще нелепым. Там действовала группа белых людей, умных, добрых, смелых и предприимчивых, и огромное количество негров, диких, свирепых и кровожадных. Белые успешно и победно проходили через все самые страшные испытания, а негров в течение всей картины истребляли сотнями и тысячами — они гибли от пуль, их терзали дикие звери, жалили ядовитые пауки, они падали в пропасти, сгорали в огне, их хижины заодно с ними вытаптывали стада слонов, натравленные Тарзаном, и в конце фильма казалось, что во всей Африке уже не уцелело ни одного чернокожего, а осталась только эта горсточка англичан, добывших себе желанное сокровище.
В чью бесконечно тупую и злобную голову пришла мысль показать этот фильм здесь, потомкам африканских негров, которых с такой веселой лихостью массами уничтожали на экране? Мы невольно ждали, что в зале вот-вот раздадутся возгласы гнева, крики возмущения и зрители по меньшей мере начнут в знак протеста уходить из кино. И действительно, несколько раз поднимался страшный шум, отовсюду неслись выкрики и... аплодисменты. Добродушные, непосредственные зрители Кюрасао вовсе не задумывались над гнусным смыслом картины, а просто со всей своей экспансивностью бурно реагировали на приключения, происходящие с героями фильма.
Это было не столько забавно, сколько грустно. Но думалось о том, что все равно, рано или поздно, эти люди тоже поймут смысл таких картин, а главное — постигнут черный смысл самого колониализма, как постигли его уже многие народы Африки и Азии. А постигнув, захотят стать и станут свободными и независимыми, какой стала их соседка, революционная Куба, чьи берега омывает то же теплое Карибское море.
Куба! Я рассказывал о нашем долгом путешествии, иногда как бы забывая о ней. На деле было не так. Во все время пути мы думали, вспоминали, разговаривали о Кубе и нетерпеливо стремились к этой еще незнакомой, но уже близкой нам земле, к этому острову свободы, чья судьба в последние годы поставила его в центре внимания всего мира.

Большая судьба маленькой страны

Однажды в Гаване мы обедали с несколькими друзьями из южноамериканских республик, которые приехали сюда на празднование двухлетия революции. Нам подали на второе отбивную котлету с гарниром из каких-то небольших поджаренных кружочков желтого цвета.
— Что это? — полюбопытствовал я.
— ПлАтано! — пояснил один из южноамериканцев.
Такого слова не знала даже переводчица. Стараясь догадаться, что это за овощ, мы попробовали его. По вкусу он немного напоминал картошку, но это не была картошка.
— Банан! — вдруг сказал кто-то из нас. — Ведь это просто жареный банан.
— Банана! — по-испански повторила переводчица.
И тогда наши друзья объяснили нам, что в странах Центральной и Южной Америки уже давно употребляют термин «плАтано», а слово «банана» находится как бы под всеобщим молчаливым запретом только потому, что так же точно называют этот фрукт американцы из Соединенных Штатов. Как говорили нам южноамериканцы, слово «банана» теперь звучит особенно неприятно для их ушей потому, что лишний раз напоминает им о знаменитой на всем американском континенте фирме «Юнайтед Фрут Компани», которая подчинила себе экономику многих малых стран и бесцеремонно распоряжается судьбами их народов.
Мы уже немало слышали о всевластии «Юнайтед Фрут Компани» и других монополий Соединенных Штатов в Латинской Америке. Мы читали об этом и в остроумном романе О'Генри «Короли и капуста» и во многих других книгах. Но все же короткий застольный разговор о судьбе слова «банана» невольно заставлял о многом задуматься. До какой же степени должна была дойти ненависть людей к своим господам из США, если народ изымает из обращения слово испанского языка лишь потому, что такое же слово есть в языке тех, кто его эксплуатирует?! Пусть это был мелкий, но весьма красноречивый факт. И сразу вспомнилась поездка вице-президента Соединенных Штатов Никсона в 1958 году по южноамериканским странам, когда толпы народа дружно салютовали ему залпами тухлых яиц и гнилых фруктов.
Для нас, советских людей, как и для всех европейцев, термин «американец» обозначает гражданина Соединенных Штатов. Но когда мы употребляли это слово в том же смысле в разговорах с кубинцами или жителями Южной Америки, они иногда даже обижались на нас. «Мы ведь тоже американцы», — говорили они с упреком. Сами же они называют жителя США «нортеамерикано» — североамериканцем, и в этом слове, как они его произносили, нередко слышался оттенок явной враждебности.
Это отнюдь не было неприязнью ко всему народу США. Нет, слово «нортеамерикано» с враждебным оттенком, так же как насмешливое «янки» или презрительное латиноамериканское прозвище «гринго», произносилось обычно тогда, когда речь шла о важном, богатом американце, об одном из «боссов», управляющих судьбами народов и у себя на родине и в других странах. Именно в этом смысле можно говорить о резких антиамериканских настроениях, широко распространенных буквально во всех государствах Латинской Америки.
Дело, как известно, далеко не ограничивается теми или иными словами или даже гнилыми фруктами и тухлыми яйцами. Едва ли не в каждой из республик Центральной и Южной Америки за последние годы вспыхивали то многотысячные демонстрации под лозунгом «Янки, убирайтесь прочь!», то забастовки на предприятиях компаний США, а то и прямые восстания против правительств, насильно навязанных народу Вашингтоном.
Но известно и то, как ревниво охраняют монополии США свои ключевые позиции в странах Латинской Америки. Охраняют и от внешних конкурентов и от народов самих этих стран. Все пущено для этого в ход — и демагогические речи политиканов, и золотой поток долларов, и заговоры. Знаменитая формула доктрины Монро «Америка для американцев!» в условиях полного преобладания мощной экономики США фактически читается: «Америка для Соединенных Штатов». В течение многих лет, под нажимом тех же монополий, народное хозяйство латиноамериканских государств развивается однобоко. Там строятся главным образом обрабатывающие предприятия, которые зависят исключительно от североамериканского сырья, местное же сырье закупают те же Соединенные Штаты. А в критические моменты диктаторы, возведенные на президентские кресла «боссами» из Нью-Йорка и Чикаго, оружием с маркой «Made in USA» беспощадно подавляют вспышки народного недовольства.
Когда несколько лет назад эта прочно скованная в Вашингтоне цепь, опутавшая всю Латинскую Америку, оказалась разорванной в одном месте, когда в маленькой Гватемале произошла революция, монополисты США, почуяв опасность, действовали со стремительной оперативностью. По приказу из Вашингтона диктаторы соседних с Гватемалой стран бросили свои войска против освобожденного народа, и революция была задушена прямой интервенцией.
Куба, быть может, по многим причинам казалась вашингтонским правителям одним из наиболее «надежных» латиноамериканских государств, где позиции США были особенно прочными. Во-первых, маленькая Куба лежит совсем рядом со своим могущественным соседом.
Можно сказать, что она находится у него под носом не только в переносном, но и в буквальном смысле. В самом деле, посмотрите на карту — североамериканский полуостров Флорида, отделенный от кубинской территории какими-нибудь двумястами километрами моря, действительно похож на длинный нос Соединенных Штатов, подозрительно обнюхивающий Кубу. Эта близость, конечно, играла свою роль и в смысле влияния Соединенных Штатов и с точки зрения возможного военного воздействия.
Во-вторых, Куба — один из самых разительных примеров того однобокого, «проамериканского» пути хозяйственного развития, о котором я уже говорил. Самой «тяжелой» индустрией Кубы были нефтеперерабатывающие заводы, и работали они всегда только на нефти, доставляемой из Соединенных Штатов или Венесуэлы. А главной культурой сельского хозяйства острова, за счет которой кормится основная часть крестьян, является сахарный тростник, и монопольным покупателем кубинского сахара издавна были опять же США. Кроме того, на острове прочно закрепились всевозможные другие компании и фирмы Соединенных Штатов, и на первый взгляд казалось, что кубинское народное хозяйство связано с североамериканской экономикой такими нерасторжимыми узами, что малейший разрыв их будет означать тяжелую катастрофу, смертельный хозяйственный паралич для Кубы.
К этому надо прибавить важную роль, которую играл в финансовом балансе Кубы постоянный поток американских туристов. Красоты кубинской природы, чудесный климат и близость острова к Соединенным Штатам сделали его излюбленным местом отдыха и развлечений богатых американцев. Сотни комфортабельных отелей, первоклассные пляжи, бесчисленное множество баров, ресторанов, ночных клубов, казино, публичных домов — все это в первую очередь было рассчитано на нужды приезжавших сюда круглый год «нортеамериканос», толстые бумажники которых служили надежным источником доходов для кубинских предпринимателей и торговцев.
Наконец, здесь, на Кубе, в кресле президента, казалось с незыблемой прочностью, сидел Батиста — верный и преданный слуга североамериканских монополий, неограниченный диктатор, которого реакционная американская печать восторженно описывала как выдающуюся и «исключительно сильную» личность. В самом деле, карьера ловкого политического авантюриста Фульхенсио Батисты чем-то напоминала биографию бывшего фюрера фашистской Германии. Как и тот. Батиста был в прошлом незаметным армейским унтером — сержантом в должности штабного писаря, а двадцать лет спустя, в 1952 году, совершив государственный переворот, стал полным хозяином на Кубе и присвоил себе звание генерала. Поставленный у власти североамериканской и кубинской военщиной, он держал страну в подчинении и страхе с помощью оружия. Армия вкупе с полицией и жандармерией были тремя китами, на которых держался его диктаторский режим. Жестокость генерала Батисты и его клики была общеизвестна. В Белом Доме и Пентагоне вполне полагались на этого «сильного человека», и до поры до времени все, что происходило на Кубе, представлялось незначительным и не заслуживающим серьезного внимания.
26 июля 1953 года в городе Сантьяго-де-Куба, на восточной оконечности острова, было совершено отчаянно дерзкое нападение на военные казармы Монкадо. Две сотни молодых людей внезапно атаковали пятитысячный гарнизон войск Батисты. Произошел неравный бой, в котором часть нападавших погибла, многие были пленены и расстреляны, и лишь небольшая группа молодых революционеров смогла уйти в горы. Но и они вскоре были захвачены и брошены в тюрьму, в том числе их командир и руководитель, двадцатишестилетний адвокат, сын крупного помещика Фидель Кастро.
Тогда этот трагический эпизод казался лишь политическим пустяком, безнадежной авантюрой молодых горячих голов. И никто не подозревал, что это сверкнула первая искра, которой несколько лет спустя суждено было разгореться в жаркое пламя народной революции, охватившее весь остров и дотла спалившее ненавистный кубинцам режим Батисты.
Под давлением народа диктатор вынужден был амнистировать Фиделя Кастро и его друзей, и они эмигрировали с Кубы в Мексику. Там на мексиканской Земле, несмотря на преследования полиции, многочисленные кубинские эмигранты, объединенные так называемым «Движением 26 июля», в глубокой тайне собирали оружие, занимались военной подготовкой, в ожидании того момента, когда они смогут вернуться на родной остров и вступить в последнюю, решительную схватку с Батистой.
Наконец этот момент наступил. 25 ноября 1956 года в непогожую осеннюю ночь от мексиканского побережья незаметно отплыла небольшая шхуна «Гранма», незадолго до этого купленная кубинскими революционерами. Шхуна была рассчитана всего на полтора десятка пассажиров, но в ту ночь на ней отправились в опасный путь восемьдесят два храбрых кубинца, среди которых были Фидель Кастро и его младший брат Рауль.
Уже это плаванье на крошечном, переполненном людьми суденышке по бурному морю само по себе было подвигом. Семь дней плыла «Гранма» на восток, избегая оживленных морских дорог, и все эти дни революционеры ежечасно ожидали встречи с военными кораблями кубинского диктатора.
Второго декабря повстанцы высадились на глухом берегу восточной части острова и через гиблые прибрежные болота ушли в леса. Но береговая охрана обнаружила брошенную «Гранму», и войска Батисты начали преследование отряда Фиделя Кастро.
Это был изнурительный и кровавый путь. Одни из повстанцев погибли в боях, иные были захвачены и тут же казнены солдатами Батисты. Из 82 человек только 12 революционеров во главе с Фиделем сумели в конце концов добраться до лесистых высоких гор Сьерра-Маэстра и там в непролазных чащах кашли себе более или менее Надежное убежище.
Казалось, что могла сделать эта горсточка загнанных в лесные дебри людей? Солдаты, прочесывая леса, преследовали их, заставляли переходить с места на место. Партизаны терпели тяжелые лишения, порой голодали, жили под открытым небом. Истрепалась их одежда и обувь, у них отросли длинные волосы, падавшие на плечи, и окладистые бороды, которые они поклялись не брить, пока не будет освобождена их родная Куба.
Но как бы ни были трудны условия их жизни, революционеры продолжали борьбу. Они нападали на войска Батисты на крутых горных дорогах Сьерра-Маэстры, вели с ними бои в лесных чащах. И уже звучал на всю Кубу голос радиостанции партизан Фиделя, зовущий народ подниматься против кровавого тирана.
Почти два года шла эта неравная борьба, и все время силы революции неуклонно росли. Весной 1958 года в отрядах Фиделя насчитывалось уже больше тысячи партизан. Возникали партизанские группы в других районах Кубы, поднималось забастовочное движение рабочих. Несмотря на полицейский террор правительства Батисты, во всех провинциях острова вела неутомимую революционную борьбу оппозиционная Народно-социалистическая партия, готовившая народ к решающему сражению. Окончательно прогнивший режим кубинского диктатора, полностью разоблаченный в глазах народа, держался только на штыках. Все громче и грознее раздавался над Кубой голос свободолюбивых «барбудос» (бородачей) Фиделя Кастро, доносившийся по эфиру из лесных массивов Сьерра-Маэстры.
И вот настало время возмездия. Отряды Фиделя Кастро и его друзей спустились с гор на равнины острова, разрастаясь со сказочной быстротой, словно снежные лавины. Группа партизан превратилась в целую армию, повсюду восторженно встречаемую народом. Все попытки Батисты остановить этот триумфальный поход оказались тщетными — его войска с американскими пушками, танками, самолетами терпели поражения или просто бежали перед плохо вооруженными, но полными революционного напора отрядами повстанцев. Волна революции прокатилась по всему острову, и в день нового, 1959 года армия Фиделя Кастро торжественно вступила в Гавану. Захватив с собой часть богатств, Батиста на самолете бежал на континент. Народ одержал полную победу.
Осуществить революцию нередко бывает легче, чем отстоять ее. 1959 год оказался очень трудным годом для Кубинской республики и молодого революционного правительства, возглавленного Фиделем Кастро.
Революция была исполнена решимости отдать народу все плоды его победы. Искореняя остатки батистовского режима, по заслугам карая самых кровавых приспешников бывшего диктатора, правительство одновременно проводило в стране важные преобразования. Были национализированы главные богатства острова — собственность крупных компаний: основные промышленные предприятия, банки, земли, сахарные плантации. Принимались меры для того, чтобы облегчить условия жизни рабочих, уменьшить безработицу, а в деревне дать крестьянам желанную и долгожданную землю Народ Кубы увидел, что революционное правительство на деле стремится создать лучшую жизнь не для избранных, а для простых трудящихся людей. И это обеспечило революции такую единодушную поддержку народа, которая помогла преодолеть все тяготы первых лет.
Богачи, терявшие свои капиталы, отчаянно сопротивлялись революционным мерам правительства. Крупные предприниматели и торговцы, банкиры и помещики-латифундисты составили костяк контрреволюции. Контрреволюция плела один заговор за другим, прибегала к прямому террору, саботажу, а порой даже поднимала восстания, и завоеванная кубинцами свобода не раз оказывалась под угрозой.
Но главная опасность была не здесь, не внутри страны. Главной опасностью для свободной Кубы стал ее властолюбивый северный сосед — Соединенные Штаты Америки. Слабые надежды некоторых вашингтонских «боссов» на то, что кубинская революция, быть может, просто ограничится сменой власти и что ее удастся направить в «спокойное» русло, чтобы сохранить позиции североамериканского капитала в стране, — эти надежды не оправдались. И как только стало ясно, что революцию не остановишь, что она идет своей дорогой и намерена идти до конца, в Соединенных Штатах тотчас же началась свирепая и широкая антикубинская кампания. Реакционная пресса и радио наперебой закричали о «зверствах революции», хотя революционные суды на Кубе осуждали на смерть лишь самых заклятых врагов народа, руки которых были по локоть в крови невинных людей. Фиделя Кастро и его друзей окрестили «бородатыми чудовищами», и журналисты состязались между собой в фантастических вымыслах о кубинских событиях. Проливались лицемерные слезы по поводу судьбы тех слуг Батисты, которые бежали с острова, спасая свою шкуру и деньги. И, конечно, была пущена в ход привычная басня о господстве коммунистов на Кубе.
Соединенные Штаты стали организаторским центром и базой снабжения кубинских контрреволюционеров. Контрреволюционные банды и агенты получали из США доллары и оружие, отпечатанные там антиправительственные листовки и адские машины, взрывчатые вещества и подробные инструкции.
Однако вскоре стало ясно, что ставка на внутреннюю контрреволюцию будет бита. Силы контрреволюционеров внутри страны были слишком малы, а народ Кубы твердо поддерживал правительство Фиделя Кастро. Прямой политический нажим тоже не давал результатов, да и приходилось осторожнее выбирать способы давления — мировое общественное мнение было на стороне Кубы. Кубинской революции оказали большую моральную поддержку многие государства, и прежде всего страны социалистического лагеря во главе с Советским Союзом.
Тогда началось экономическое давление — разрыв тех давних связей, без которых, считалось, Куба не сможет существовать и хозяйственная жизнь ее окажется парализованной. США запретили вывоз нефти на Кубу. Кубинцы начали конфискацию собственности североамериканских нефтяных компаний, а их нефтеперегонные заводы, вопреки ожиданиям, продолжали работать — нефть стали поставлять Советский Союз и другие социалистические страны.
Последовал другой удар — США отказались покупать кубинский сахар. Раньше это означало бы хозяйственную катастрофу — осталась бы несбытной главная продукция земледелия Кубы. Но теперь Куба была не одна перед лицом своего опасного соседа. И сахар, от которого отказалась Америка, был куплен СССР и другими странами социалистического лагеря. Не принесли успеха Соединенным Штатам и все другие формы торгового шантажа — экономической блокады острова не получилось, и даже не удалось создать против Кубы единого фронта капиталистических держав: например, Канада и ряд других стран продолжали торговать с кубинцами.
Все было тщетным, и кубинская революция продолжала идти своей дорогой. По логике Пентагона оставалось одно — прямая военная акция. Оба первых года революции были наполнены непрерывно повторяющимися и все более беззастенчивыми провокациями североамериканской военщины. Из Вашингтона неслись призывы сенаторов и конгрессменов силой расправиться с Кубой. Самолеты США летали над кубинской землей, поджигали по ночам сахарный тростник на полях и даже, случалось, сбрасывали бомбы на Гавану. В американской военной базе Гуантанамо на восточном побережье Кубы проводились демонстративные учения, и несколько раз военно-морской флот США устраивал большие маневры в Карибском море, неподалеку от берегов острова. Кубинцы жили в постоянном напряжении, в ожидании возможного нападения, но революция тем временем крепла, развивалась, и в стране осуществлялись одно за другим коренные экономические и политические преобразования.
По пути и по приезде на Кубу мы часто читали газеты, выходящие в Нью-Йорке, Вашингтоне и других городах США. Их страницы пестрели антикубинскими заголовками, статьями, репортажами, написанными в необычайно раздраженном тоне. Могло показаться странным — почему огромная, мощная страна уделяет такое непомерное внимание событиям на соседнем небольшом острове? Неужели дело в тех привилегиях и доходах, которых лишила монополии США кубинская революция? Разве могут эти потери быть сколь-нибудь болезненными для такой богатой державы?
Конечно, дело не в этом. Дело даже не только и не столько в престиже Соединенных Штатов, которые привыкли диктовать свою волю на всем американском континенте и вдруг оказались бессильными перед волей освобожденного народа совсем маленькой страны. Для этого пристрастного внимания и раздраженного интереса есть другая, гораздо более веская причина.
Да, за несколько десятилетий североамериканскому капиталу удалось опутать прочными цепями экономической и политической зависимости все латиноамериканские государства. Но вместе с этой незримой и тяжелой цепью, неразрывно сплетенный с нею, по всем странам Центральной и Южной Америки как бы протянулся такой же невидимый запальный шнур, ведущий к огромным запасам взрывчатой ненависти против господства янки, скопившейся за долгие годы в душах народов.
Куба не только разорвала свои цепи. Пламя ее революции подожгло этот запальный шнур. Он тлеет негасимым огоньком, огонек этот движется все дальше и дальше, и кто знает, где произойдет следующий взрыв — в Никарагуа или в Перу, в Эквадоре или в Венесуэле?
Но он произойдет неизбежно. Пример Кубы заразителен, судьба этой маленькой страны стала большой судьбой всех латиноамериканских народов. Это видно из того, с каким напряженным интересом следят во всей Латинской Америке за мужественной борьбой Кубы, какое широкое народное движение в поддержку кубинской революции развернулось в странах американского континента.
Вот этого-то больше всего, как огня боятся правители Соединенных Штатов, и главным образом по этой причине маленькая Куба стала ненавистной вашингтонским «боссам». Именно поэтому Соединенные Штаты могли решиться на самые крайние меры.
Если американские войска не совершили прямого нападения на Кубу, то только потому, что политическая погода в мире сейчас иная, чем во времена гватемальской трагедии. Сочувствие сотен миллионов людей всех континентов на стороне Кубы. За Кубой — могучая моральная поддержка и экономическая помощь Советского Союза, Народного Китая и других стран социализма. Обстановка в Организации Объединенных Наций изменилась — на Генеральных Ассамблеях громко и решительно зазвучали голоса молодых государств Азии и Африки, и американские делегаты уже не чувствуют себя в ООН такими полновластными хозяевами, как прежде. Начать вооруженное вторжение на Кубу означало для США предстать перед всем миром и в первую очередь перед Латинской Америкой жандармом и душителем свободы на американском материке. А кроме того, народ Кубы поголовно вооружен и от мала до велика полон решимости стоять насмерть на каждом клочке своей родной земли. При всей военной мощи США такое нападение могло бы привести к затяжной и кровавой борьбе, в которой Куба наверняка не осталась бы одинокой.
И все же они могли решиться каждую минуту — слишком опасен для господ из Нью-Йорка и Вашингтона зовущий других пример Кубы. Трудно сказать, что в конце концов возьмет верх — разум или страх. Во всяком случае, в то время, когда мы летели на Кубу, опасения были особенно реальными — президент Эйзенхауэр и его министры могли использовать последние недели своей власти, чтобы начать военную авантюру.
Только за несколько дней до того закончились очередные маневры американских военных кораблей в Карибском море. Что последует за этим? Новые провокации или прямое нападение? Эта мысль не раз возникала у нас во время нашего долгого путешествия.

В Гаване

На острове Кюрасао в самолет, которым мы летели в Гавану, села делегация эквадорцев. Это были представители интеллигенции Эквадора, приглашенные на праздник двухлетия кубинской революции, — профсоюзные деятели, педагоги, журналисты, писатели. Мы вскоре познакомились и разговорились.
Рядом со мной сидела пожилая «сеньора профессора», преподаватель литературы в университете Кито. Желая сказать мне приятное, она сообщила, что эквадорские студенты изучают и русскую литературу, правда, всего трех писателей — Льва Толстого, Достоевского и... Пастернака. Когда я выразил недоумение по поводу такого странного построения курса, она, вздохнув, пожала плечами: «Ведь мы не сами составляем программу...»
Сидевший впереди массивный человек с большими волосатыми руками, был известным журналистом. Он долго рылся в таком же, как он, массивном портфеле, достал оттуда газетную вырезку и передал мне. Это была его статья, где резко критиковалась антикубинская политика эквадорского правительства и выдвигалось требование установить дипломатические отношения с Советским Союзом и другими странами социализма.
Один эквадорец, маленький, очень подвижной, с традиционными латиноамериканскими усиками и веселыми блестящими глазами, проворно шнырял по самолету, подсаживался то к одному, то к другому из своих спутников, острил и рассказывал анекдоты. Он оказался писателем-юмористом и одновременно издателем небольшой газеты. Судя по всему, он был большим поклонником женского пола — вертелся главным образом около женщин, а меня первым делом спросил, как сказать по-русски «красивая девушка» и «я вас люблю», и долго повторял эти фразы, заучивая их наизусть.
Но вот внизу показалась земля, под нами проплывали крутые лесистые горы, и мы все приникли к окнам, догадываясь, что летим уже над Кубой. Самолет шел над восточным краем острова, и эти горы были той самой Сьерра-Маэстрой, где бородачи Фиделя Кастро подняли знамя революции.
Потом потянулись зеленые равнины с разбросанными там и сям кучками высоких пальм. Мы пересекли Кубу наискось и вышли снова к берегу океана, повернув теперь на запад. Впереди, захватив весь западный край горизонта, наплывала навстречу нам свинцово-темная грозовая туча, а по берегу уже замелькали первые домики Гаваны. Мы с некоторым беспокойством поглядывали на тучу, быстро закрывавшую небо, и каждый про себя прикидывал: успеем ли мы сесть до того, как на город обрушится гроза.
Сесть мы успели раньше. Гроза вообще не состоялась — тучу унесло куда-то в океан. Несколько взволнованные прибытием к долгожданной цели нашего путешествия, мы, подхватив свои вещи и тяжелые демисезонные пальто, вслед за эквадорцами потянулись к выходу.
Первое, что мы услышали, были звуки музыки и песни. Около самолетного трапа на земле стояли трое молодых усатых кубинцев в затейливых и ярких коричнево-белых костюмах с пышными буфами на рукавах, наподобие камзолов средневековых испанских кабальеро. Все трое были с гитарами в руках и под их аккорды пели что-то веселое и приветливое. Маленький эквадорец-юморист, обернувшись на ступеньке трапа, многозначительно подмигнул нам, — дескать, видите, как встречают делегацию Эквадора! Мы молча переглянулись, глубоко уверенные, что эта музыкальная встреча относится именно к нам, советским гостям. Только потом выяснилось, что наше самомнение было неосновательным, — оказывается, такой песней привечают на гаванском аэродроме пассажиров каждого самолета, откуда бы он ни прилетел.
По всему длинному фасаду двухэтажного здания аэропорта с открытой террасой наверху была протянута большая, сразу же бросающаяся в глаза надпись: «Куба — свободная территория Америки». С террасы махали яркими шарфами какие-то женщины. В толпе приехавших сновали с аппаратами фото- и кинорепортеры. День клонился к вечеру, но было жарко и душно, и мы чувствовали, что выглядим довольно нелепо в наших темных велюровых ^шляпах, с толстыми пальто, перекинутыми через руку.
Уже потом друзья рассказывали, как за день или за два до нас сюда, в Гавану, приехал в составе группы советских туристов широко известный у нас председатель богатейшего узбекского колхоза имени Ленина Герой Социалистического Труда Нурмухамедов. Большой, тучный, с пышными черными усами, с черно-белой узбекской тюбетейкой на голове, он сразу привлек внимание репортеров и кинооператоров как экзотической внешностью, так и своей экипировкой. Он сошел на теплую, солнечную землю Кубы одетый в темный, наглухо застегнутый френч и в шубу с меховым воротником, а на ногах у него были сапоги с галошами. Стая фотографов и кинорепортеров ринулась к нему, снимая его со всех сторон и всеми планами, а один из кубинских операторов в заключение присел на корточки и запечатлел на пленке сапоги и галоши председателя. И все время, что эта группа туристов пробыла на Кубе, черноусое лицо Нурмухамедова ни на день не сходило со страниц кубинских газет, и стоило ему выйти на улицу, как его узнавали и обступали толпой дружелюбные, заинтересованные гаванцы.
В гаванском аэропорту нас встретили соотечественники — два молодых сотрудника советского посольства. Пока оформляли документы и выгружали из самолета вещи, нам пришлось дать несколько интервью для газет и даже выступить с приветственным словом перед маленьким микрофоном радиорепортера. Наконец чемоданы погрузили в машину, и мы поехали в Гавану по красивой, обсаженной пальмами дороге, с любопытством поглядывая по сторонам сквозь быстро сгущающиеся южные сумерки.
Было уже темно, когда машина остановилась у высокого небоскреба — самого крупного в городе отеля «Habana libre» («Свободная Гавана»). В обширном вестибюле толпился народ и слышался разноязычный говор — и английский, и французский, немецкий, и все диалекты испанского языка. Чувствовалось, что в Гавану съехались сейчас гости со всех концов мира.
Лифт поднял нас на пятнадцатый этаж, где уже были приготовлены номера — светлые, просторные комнаты с кондиционированным воздухом и с чудесным балконом. С балкона открывался роскошный вид на залитую огнями, полную вечернего шума Гавану, а вдалеке на горизонте скорее ощущалось, чем виделось, темное пространство океана.
Уже через несколько минут в комнате появился наш знаменитый кинорежиссер и оператор Роман Кармен. Он жил тут на Кубе добрых полгода, снимая цветной документальный фильм, и сейчас пришел, торопясь получить письмо от сына, которое мы ему привезли из Москвы. Мы достали из чемодана одобрительно встреченную бутылку «Столичной», а затем наши друзья уже просто застонали от наслаждения, когда вслед за бутылкой была извлечена буханка настоящего черного московского хлеба, изрядно, правда, зачерствевшая за время нашего долгого путешествия. Эту буханку мы привезли с собой не случайно — еще в Москве бывалые люди сказали нам, что для советского человека, живущего на Кубе, нет большего лакомства, чем кусочек черного хлеба. Чтобы убедиться в этом, достаточно было посмотреть, с каким счастливым лицом грызет Кармен черствую ржаную корку. И тут же, наскоро расспросив нас, что делается дома, он принялся с жаром рассказывать нам о кубинцах, о Фиделе Кастро, о Кубе, которую уже успел полюбить так же, как когда-то полюбил и революционную Испанию, и борющийся Китай, и освобожденный Вьетнам — все те уголки земного шара, где он побывал в дни больших и важных событий.
В тот вечер мы никуда не пошли и легли спать, с удовольствием предвкушая завтрашнюю первую встречу с Гаваной. И ожидание не обмануло нас.
Утром, когда мы вышли на балкон, перед нами с высоты нашего пятнадцатого этажа развернулась поистине великолепная панорама. Вокруг, сколько видел глаз, раскинулся огромный, залитый солнцем белостенный и краснокрыший город. Среди этого моря светлых, нарядных домов здесь и там сочно темнели пятна садов и парков или тянулись зеленые полосы пальм, высаженных вдоль улиц. Справа город обрывался, срезанный широкой густо-синей полосой океана, подернутого вдали легкой дымкой утреннего марева, так что на горизонте эта синева была размыта и океан сливался с насыщенным солнцем голубым небом.
Высокими строгими башнями в разных местах города поднимались небоскребы. Здесь они не стояли плотной толпой, не теснились друг к другу, разделенные только темными улицами-щелями, как в Нью-Йорке. Они были разбросаны поодиночке среди обычных домов, на значительном расстоянии один от другого и как-то очень естественно и приятно для глаза вписывались в общий пейзаж кубинской столицы. Без них трудно представить себе Гавану, она была бы гораздо однообразнее. Прямые строгие формы небоскребов как бы подчеркивают собой веселую пестроту гаванской архитектуры, а их темно-серые стены словно оттеняют солнечный колорит остальных зданий.
Трудно сказать, какие же здания все-таки преобладают в Гаване Кубинская столица так же пестра, как Москва Здесь то скромно притаились в тихих переулках окутанные маленькими садиками современные особнячки в один-два этажа, то тесно стоят вдоль улиц и проспектов четырех- и пятиэтажные здания, построенные в стиле конца прошлого века, то протянулся чуть не на целый квартал длинный бетонно стеклянный ящик — явное порождение конструктивизма, то, хмурый и величественный высится древний католический собор давних времен испанского господства Но вся эта архитектурная пестрота, вкупе с двумя-тремя десятками небоскребов, складывается в один удивительно стройный и ладный ансамбль, и перед тобой сразу же возникает образ очень симпатичного, приветливого и по-южному оживленного города
Даже отсюда, с небоскребной высоты нашего балкона, мы ощущали бурное кипение жизни на улицах Гаваны Видны были суетливые толпы пешеходов, стремительные потоки машин. Снизу доносился нестройный шум, в котором сливались и гул моторов, и звонкий стук молотка о камень, и гудки машин, и выкрики торговцев. Время от времени все это покрывала собой оглушительно и тревожно воющая сирена полицейской машины, проносившейся по улицам, а иногда внизу проезжал какой-то автомобиль, сигнал которого был целым музыкальным номером — нечто вроде матчиша знаменитой «Антилопы-Гну» из «Золотого теленка» Ильфа и Петрова
Так радостно и светло выглядела Гавана, полная простора, воздуха и солнца так призывно звучал ее Шум, что нам захотелось скорее попасть на ее улицы, и, кое-как позавтракав, мы поспешили вниз.
По широкой 23-й улице, пролегавшей около нашего отеля, текла густая красочная толпа. Мелькали белые, черные лица, но, пожалуй, больше всего в этой толпе было шоколадно-смуглых мулатов. Яркие платья женщин, цветные, распахнутые на груди рубахи мужчин, защитные или серо-голубые гимнастерки бойцов армии и народной милиции, белоснежные манишки иностранцев, казавшиеся орудием сущей пытки при такой жаре, — все это сливалось в очень живописную, подвижную картину. Могучий, белозубый и красногубый негр, стоя на углу улицы и приплясывая на месте, шумно тряс связкой раскрашенных погремушек и предлагал прохожим купить дамские сумочки из крокодиловой кожи. Громко зазывал покупателей продавец лотерейных билетов, выкрикивал новости мальчик с газетами.
Улица одним своим концом выходила на набережную, и мы, разглядывая толпу, витрины магазинов, читая вывески и рекламы, медленно направились туда. И уж конечно по профессиональной привычке не могли пройти мимо книготорговца, разложившего свой товар прямо на земле, около тротуара. Было очень интересно узнать, что же здесь читают.
Надо признаться, подбор книг озадачил нас. Рядом с книгами Хосе Марти, Виктора Гюго и «Войной и миром» лежал пастернаковский «Доктор Живаго» и объемистый труд какого-то литературоведа, озаглавленный «Проститутки в литературе». За брошюрами с речами Фиделя Кастро следовал целый набор детективов и книжек, посвященных половым проблемам. Словом, это была странная эклектическая смесь действительно серьезной политической и художественной литературы с тем дешевым, низкопробным чтивом, которого всегда так много в книжных лавочках капиталистических стран.
Пока мы изучали этот литературный ассортимент, несколько прохожих тоже остановились около торговца, с любопытством разглядывая не книги, а нас. Потом один из них спросил:
— ¿Ruso? (Русский?)
И, получив утвердительный ответ, принялся с жаром пожимать наши руки. Его примеру тотчас последовали другие.
Кубинцы народ любопытный и очень приветливый. Эта сцена привлекла внимание других прохожих, и в несколько минут вокруг нас собралась толпа, пока еще небольшая, но быстро растущая. Каждый из этих людей хотел задать нам какой-нибудь вопрос или сказать несколько добрых слов.
— Как вам нравится Гавана? — спрашивал один.
— Наши кубинцы, которые были в Советском Союзе, рассказывают, что вы встречаете их по-братски, — говорил торопливо другой. — Мы хотим, чтобы вы тоже жили на Кубе как у своих братьев.
Это дружелюбие и радушие были трогательны и очень приятны нам. Но, признаться, мы чувствовали себя смущенными, оказавшись центром внимания десятков людей. Наша прогулка явно превращалась в стихийный митинг и угрожала блокировать движение на 23-й улице — толпа прибывала и уже захватила не только всю ширину тротуара, но и край мостовой. Поэтому мы поспешили распрощаться и уже более деловым шагом двинулись к набережной.
По набережной с сумасшедшей скоростью неслись вереницы машин. Океан, несмотря на жаркую солнечную погоду, был неспокоен, волны прибоя, разбиваясь о берег, здесь и там переплескивали через парапет, и время от времени какая-нибудь из машин, проезжавшая по краю набережной, попадала под неожиданный морской душ.
Мы полюбовались океаном и свернули в тенистые узенькие улочки, ведущие к центру города. И повсюду, где бы мы ни шли, повторялось одно и то же — гаванцы, стоявшие у дверей своих домов, у витрин магазинов, сидевшие за стойками уличных кафе или просто проходившие мимо, узнавали в нас советских людей, дружески улыбались, махали нам вслед или подходили пожать наши руки.
Целый день мы пробродили по городу — по тесным торговым улицам старой Гаваны, по зеленым широким проспектам новых районов, по нарядным солнечным площадям, обсаженным королевскими пальмами. Мы заходили в уютные чистенькие кафе, где электрическая машинка тут же выжимала для нас из апельсинов или ананаса свежий душистый сок и где подавали крепкий кофе, такой густой, что его, казалось, можно ножом намазывать на хлеб. Обедали мы в одном из многочисленных китайских ресторанов, где советская сигарета, которой мы угостили нашего официанта, произвела неописуемый фурор — весь персонал ресторана по очереди обнюхивал и осматривал эту сигарету как нечто необычайно редкое. Обслуживание остальных посетителей прекратилось, и тогда хозяин ресторана — пожилой китаец с каменно-невозмутимым лицом — резко и сердито прикрикнул на своих служащих.
Гуляя по Гаване в этот первый день, мы не раз замечали вокруг себя то же странное смешение старого и нового, которое поразило нас в ассортименте книготорговца на 23-й улице. Почти на каждом доме висели большие лозунги и плакаты революционной Кубы — неизменное «¡Patria о muerte!» («Родина или смерть!») и «¡Venceremos!» («Мы победим!»), призывы к ликвидации неграмотности и приветствия наступающему «году образования». А тут же рядом, уже слегка поблекшие под дождями, но еще довольно красочные, выделялись рекламы североамериканских авиационных компаний, настойчиво приглашающие лететь в Соединенные Штаты, и огромные панно, прославляющие достоинства автомобилей «Форд». В большом кинотеатре на центральной улице шел «Ленин в Октябре», и рядом с афишей, сообщающей об этом, белели голые ножки знаменитой Мэрилин Монро, играющей в очередном американском боевике с раздеваниями. В барах неизменным спросом пользовалась «кока-кола», но наряду с ней продавался напиток, состоящий из той же «кока-колы», из кубинского рома «Бакарди» и лимона, причем напиток этот носит гордое название «Cuba libre» («Свободная Куба») и завоевал патриотическую популярность среди знатоков.
Да и в самом облике Гаваны с ее множеством кабачков, баров, ресторанов, всевозможных увеселительных заведений многое оставалось еще от тех лет, когда этот город был прежде всего и больше всего местом развлечения богатых янки, капризным запросам и прихотливым потребностям которых служила значительная часть жителей кубинской столицы. Но сейчас уже стерлось это старое угодливое лицо Гаваны-слуги, Гаваны, одетой в ливрею швейцара или официанта, и у большого красивого города появилось другое, полное обретенного достоинства, одухотворенное, энергичное лицо революционера.
Уже к концу дня мы вышли на обширную Пласа Сивика (Гражданскую площадь) Гаваны. Эта площадь — политическое сердце всей Кубы, именно здесь происходят самые важные и грандиозные манифестации. Всего несколько месяцев назад многотысячные толпы народа, собравшиеся здесь, шумно и восторженно приветствовали гордые слова Гаванской декларации, прозвучавшие на весь мир. И мы знали, что неделю спустя станем свидетелями другого внушительного зрелища, которое развернется на этой площади, — военного парада в честь второй годовщины кубинской революции.
С разных концов на площадь вливались широкие проспекты и улицы. В стороне выделялось красивое большое здание Национальной библиотеки. Но центром Пласа Сивика является величественный памятник любимцу Кубы — Хосе Марти, революционеру и поэту, погибшему в боях за освобождение родного острова от власти испанцев.
На холме высоко к небу поднимается видный из любого конца города стопятидесятиметровый пятигранный обелиск с площадкой наверху. Перед обелиском — высеченная из снежно-белого мрамора статуя задумчиво сидящего Марти с крутым высоким лбом, с тонким вдохновенным лицом поэта и мыслителя.
В залах одноэтажного приземистого здания, служащего основанием обелиску, на стенах пестрой мозаикой выложены изречения Хосе Марти. В этих залах на столах и стендах была устроена выставка кубинского прикладного искусства — изделия из кожи, дерева, соломы, всевозможная посуда, и мы увидели тут много оригинальных и красивых вещей.
Мне не раз приходилось наблюдать и у нас в Советском Союзе, и особенно в зарубежных странах, как влияние абстракционизма, болезненно и уродливо проявляясь в так называемых «чистых» искусствах — главным образом в живописи и скульптуре, приводит к весьма интересным результатам в искусствах прикладных.
Куба — яркий пример тому. В течение многих лет ее живопись развивалась даже не под влиянием, а под диктатом североамериканского искусства, где мода на абстракционизм достигает своих крайних пределов. Художника на Кубе считали признанным только в том случае, если ему удавалось устроить выставку своих картин в Соединенных Штатах и если его замечала североамериканская критика. В противном случае он был обречен на прозябание в неизвестности, и уже эти условия заставляли многих кубинских живописцев подлаживаться под вкусы, господствующие в США, и делали их абстракционистами.
И сейчас абстракционизм преобладает в кубинской живописи. Мы быстро убедились в этом. Во всех номерах, которые мы занимали в отеле «Habana libre», висели картины и рисунки, изображающие то каких-то невиданных четырехглазых и шестируких чудовищ, то беспорядочное и бессмысленное нагромождение геометрических фигур, линий и цветовых пятен. Мы, как ни старались, ни разу не сумели разгадать неразрешимый ребус, скрытый в таком «произведении», а многие из этих абстракционистских чудовищ вызывали просто-таки какое-то неприятное раздражение, даже легкую жуть, словно ты находился наедине с опасным шизофреником. Одна наша туристка жаловалась мне, что боится оставаться с глазу на глаз с одним таким «шедевром» живописи, висевшим у нее в номере. Днем еще было ничего, а ночью ее нервы не выдерживали и картина не давала ей спать. Поэтому каждый вечер, возвратившись к себе, она перевешивала эту картину лицом к стене.
Но вот в прикладном искусстве влияние абстракционизма, по-моему, нередко уместно и полезно. Вернее, можно сказать, что в этом случае абстракционизм перестает быть самим собой. Смешно говорить об абстракции в приложении к предметам, имеющим прежде всего утилитарное значение. Прикладное искусство с успехом берет от абстракционизма новизну формы, своеобразие расцветки, оригинальность линии. Так, например, в Польше или Чехословакии, где абстракционизм в живописи создает немало нелепого и ущербного, его элементы выглядят уже по-иному и проявляются вполне органично в разнообразии форм знаменитых изделий из чешского стекла, фарфора и хрусталя, в изобразительной раскраске декоративных тканей. Мне приходилось видеть, как у нас в Закарпатье талантливые народные мастера-резчики по дереву создают чудесные вещи, где какие-то элементы, напоминающие абстракционизм, легко и естественно сливаются с подлинно национальным, освященным вековой традицией характером изделия.
И на этой выставке в мавзолее Хосе Марти мы без раздражения, а временами с явным удовольствием ощущали это влияние то в удачно найденной форме глиняной и стеклянной посуды, то в смелой, необычной линии какого-нибудь резного деревянного блюда или талантливо простой, но оригинальной конструкции кожаной сумочки.
После осмотра выставки старик-экскурсовод поднял нас на скоростном лифте на верхнюю площадку обелиска, и мы полюбовались панорамой Гаваны. Но наверху было ветрено, в воздухе заметно посвежело, вдали нависала дождевая туча, и мы заторопились домой усталые и переполненные впечатлениями от своего первого знакомства со столицей Кубы.
Но оказалось, что нас еще ждет сегодня прогулка по вечерней Гаване. Один из наших кубинских друзей и гостеприимных хозяев, известный поэт Николас Гильен, узнав о нашем приезде, со своей женой Росой явился вечером за нами в отель и предложил поужинать вместе, обещая показать нечто любопытное.
Николасу уже за пятьдесят. Это невысокий, коренастый человек с мощными плечами, с плотно сбитой, крепкой фигурой, от которой веет силой и здоровьем. В жилах Николаса течет смешанная кровь белых испанских завоевателей и черных африканских рабов Кубы. У него крупное, резко вырубленное темное лицо мулата с широким, чуть приплюснутым носом и гладкие черные волосы, красиво подернутые сединой. Необычайно живые огненные глаза словно озаряют ярким светом это темное лицо. И весь Гильен такой же, как его глаза, — с быстрыми порывистыми движениями, с резкими поворотами большой головы, с мгновенно рождающимися острыми шутками, с громким безудержным хохотом.
Роль Николаса Гильена в его родной кубинской, да и вообще в латиноамериканской, поэзии исключительно велика. Он был одним из тех современных поэтов, которые смело сломали сковывающие рамки канонов испанской классической поэзии, долгое время безраздельно господствовавшей в Латинской Америке. Эти поэты, и среди них прежде всего Гильен и Пабло Неруда, создали новые поэтические размеры и ритмы, а главное — широко и свободно ввели в свой стих слова и выражения из простонародной речи, что и сделало их поэзию любимым и дорогим достоянием множества народов американского континента.
Видимо, от своих черных предков Гильен унаследовал высоко развитое чувство музыкальности, ритма, которое так характерно для негров. Эта музыкальность у него в крови, это часть его натуры, получившая такое яркое и разнообразное воплощение в его стихах, и малейшее прегрешение против мелодии или ритма всегда больно режет его тончайший слух.
Помню, однажды мы ехали с ним в машине в пригород Гаваны и вчетвером решили спеть ему какую-то из наших советских песен. Признаться, пели мы весьма плохо, хоть и старательно, и Гильен, поморщившись как от чего-то кислого, сказал нам в своей обычной иронической манере:
— Слушайте, если вы уж знаете слова песни, то почему бы вам не выучить заодно и ее музыку?
Мы дружно захохотали и замолчали — наш хор и в самом деле был не на высоте.
У нас в Советском Союзе хорошо знают поэзию Николаса Гильена — его стихи часто печатаются в газетах и журналах и издавались отдельными книжками в русском переводе, а в концертных залах их тонко и талантливо исполняет заслуженный артист РСФСР Вячеслав Сомов. Гильен и сам бывал не раз в СССР, и среди советских людей у него много читателей, почитателей и личных друзей.
В годы диктатуры Батисты Гильен, как и многие другие прогрессивные писатели Кубы, вынужден был эмигрировать и несколько лет прожил в Париже, в Праге и в других городах Европы. Но голос поэта и тогда звучал на его родине, и песни Николаса Гильена любил и пел простой кубинский народ. Революция дала поэту возможность вернуться домой, и Куба восторженно встретила своего певца.
Удивительна и трогательна любовь кубинцев к Гильену — о такой любви народа мечтает каждый художник. С Николасом почти невозможно было ходить по улицам Гаваны — его узнавали и приветствовали буквально все. Едва ли не каждый прохожий останавливался, чтобы пожать ему руку, или оборачивался и радостно улыбался ему вслед. Проезжает рейсовый автобус, и шофер, высунувшись из открытого окна кабины, кричит: «Привет, Николас!», а за ним дружно машут руками и все пассажиры. Проходим мимо строящегося дома — с лесов глядят вниз рабочие в испачканных штукатуркой комбинезонах и тоже наперебой кричат: «Добрый день, Гильен!». А уж дети, те совсем не давали ему прохода, обступая на каждом шагу, и среди этих юных кубинцев у Гильена было очень много друзей.
В тот вечер Николас и Роса, такая же, как он, энергичная, темпераментная мулатка, повезли нас ужинать в ресторан под названием «Boteguita del medio» («Кабачок посередине»). Сейчас он очень популярен в Гаване, особенно среди поэтов, писателей, художников, журналистов, которые являются его постоянными посетителями.
История этого ресторана и его странного названия довольно любопытна. Рассказывают, что много лет тому назад дом, в котором находится «ботегита», стоял как-то очень неудобно, посередине улицы. Один мелкий предприниматель открыл в этом доме совсем крошечный ресторан. Неподалеку находилось популярное тогда книгоиздательство, и хозяин его стал ежедневно обедать в этом кабачке, причем всегда приносил с собой рукописи, читал их, работал над ними и нередко засиживался тут часами. А в это время к нему в контору приходили авторы — поэты и писатели, и служащие в ответ на их расспросы говорили, что хозяин обедает в кабачке, «в том самом, что посередине». Так родилось название, перекочевавшее потом на вывеску. А поэты и писатели стали привыкать к этому месту и приходить сюда не только во время обеда для переговоров с издателем, но и вечером, чтобы провести пару часов в своей компании. Постепенно «ботегита» превратилась в один из излюбленных ресторанов артистической интеллигенции Гаваны.
Сейчас уже улица, на которой так неудобно стоял этот дом, разделилась на две, и ресторан теперь не находится посередине, хотя прежняя вывеска осталась. Он, как и раньше, очень небольшой — с одним примыкающим к улице просторным помещением бара и с тремя маленькими комнатками позади. Вид у ресторана вполне демократический и общедоступный — он обставлен дощатыми, слегка обструганными столами без скатертей, деревянными скамьями и простыми стульями, а стены его оклеены старыми, истрепавшимися и выцветшими обоями. Впрочем, обои нельзя менять — все они исписаны то автографами клиентов, то четырехстрочными экспромтами стихотворцев, то просто краткими и выразительными словами привета этому уютному и веселому месту. Там же, где нет надписей, тесно висят застекленные и в большинстве уже желтые, поблекшие фотографии выпивающих и закусывающих компаний — наглядная история «Ботегиты дель медио» за многие десятки лет.
Есть в этом кабачке шутливая традиция: каждый, кто приходит сюда впервые, должен оставить на стене какой-нибудь сувенир. Этих сувениров тут множество, и они самые разные и неожиданные. Вот какой-то клиент, за неимением другого подарка, повесил на гвоздь свой галстук, вот дамская перчатка, массивная трость, хозяйственная сумка и даже бидон из-под бензина — память о каком-то автомобилисте. А под самым потолком на крюке висит вверх ножками деревянный стул — увековеченный, видно, потому, что сидел на нем некий особо почетный посетитель.' Предупрежденные Гильеном, мы тоже принесли с собой несколько московских сувениров, а наш поэт Митя Павлычко тут же написал экспромтом приветственные стихи на украинском языке и вручил их хозяину ресторана, встретившему нас как дорогих гостей.
Но не эти забавные традиции, а нечто совсем другое создало нынешнюю широкую популярность «ботегите», и, собственно, из-за этого и привезли нас сюда Гильен и Роса. Именно здесь, в этом маленьком скромном кабачке, по вечерам поет свои песни завоевавший сейчас на Кубе всеобщую любовь кубинский народный и революционный певец Карлос Пуэбла. Это артист столь же популярный у себя на родине, как Мэрилин Монро в США, Има Сумак в Перу или Аркадий Райкин в Советском Союзе.
Гильен познакомил нас с ним. Карлос Пуэбла был высоким, массивным мужчиной, видимо уже давно перешагнувшим за пятый десяток. Седой, с добродушным лицом, в скромном поношенном костюме, на отвороте которого мы заметили значок с ленинским профилем, он производил впечатление скорее пожилого интеллигентного рабочего, чем артиста. Впрочем, на Кубе все одеваются скромно и некрикливо, и по одежде очень трудно догадаться о занятии и общественном положении человека.
Карлос Пуэбла поет, аккомпанируя себе на гитаре, и его пение сопровождают еще три музыканта. Голос у него небольшой, но приятный и мужественный, он никогда не напрягается, не кричит и, при разнообразии ритмов, его пение порой граничит с мелодекламацией. Но не голосовые данные, не вокальные ухищрения принесли певцу всенародный успех. Дело в том, что голосом Карлоса Пуэблы поет кубинская революция.
Он сам сочиняет и музыку и слова своих песен. По всему музыкальному строю, по мелодиям и ритмам это типичные народные песни Кубы. Но содержание их совершенно новое, глубоко революционное — они воплощение событий, настроений, борьбы и идей, которыми живет вот уже третий год освобожденный кубинский народ.
Даже человек, совсем не знающий испанского языка, слушая Карлоса Пуэблу, почувствует новизну содержания его песен. В них то и дело звучат такие, казалось бы, «непесенные» слова и выражения, как «reforma agraria», «revolucion»,«imperialismo»,«terrorismo», «contrarrevolucion». Эти слова прекрасно уложились и в ритм и в мелодию, а в тоне и в манере исполнения песен слышатся то радость и гордость, когда речь идет о завоеваниях революции, то мужественная решимость, если говорится об опасности американской интервенции, то гнев и возмущение, если Карлос поет о происках внутренней контрреволюции.
Он начал свою вечернюю программу с песни, написанной им к первой годовщине освобождения Кубы. Там говорилось о любви и доверии народа к своему революционному правительству. «Народ после этого года говорит: «Спасибо, Фидель!» — такие слова были ее припевом.
В другой песне Пуэбла заявляет, что он почти не знает английского языка и объясняется только по-испански, но ему вполне понятно, когда он слышит возглас: «Янки, го хоум!» («Янки, уходите домой!»). И этот клич, раздающийся сейчас не только на Кубе, но почти на всех континентах земного шара, повторяется как рефрен после каждого куплета.
Но особенно нам понравилась песня «Мы не хотим войны». Это отклик на угрозу военного нападения со стороны Соединенных Штатов. Она не криклива, не хвастлива, эта песня, нет в ней ни одной истерической нотки, но звучит спокойная, полная большого внутреннего достоинства уверенность освобожденного народа в своих силах, в способности отстоять родную землю. «Мы не хотим войны, нет, сеньор! Но если они придут — мы посмотрим!» — говорится в ее припеве.
Карлос Пуэбла пел, а посетители ресторана, прихлопывая в такт ладонями по столам, негромко подпевали ему или дружно подхватывали припев — было видно, что слова его песен хорошо известны всем.
Мы ели какие-то кубинские национальные блюда, пили излюбленный Гильеном напиток «мохито» — из рома, сахара и зеленой веточки мяты, положенной прямо в стакан, но как-то мало замечали, что мы едим и пьем, заслушавшись этих песен, — одна была лучше другой. В тот вечер мы хорошо почувствовали справедливость поговорки, утверждающей, что «песня — душа народа». Нам казалось, что за эти несколько часов в звуках негромкого голоса певца, вплетающегося в переборы гитары, мы с особенной силой ощутили пылкую и добрую, отважную и мужественную душу кубинского народа, озаренную светом революции.
Мы унесли из «Ботегиты дель медио» самые теплые воспоминания. Но наше знакомство с Карлосом Пуэблой на этом не оборвалось. В течение всего нашего путешествия по острову мы, включая приемник в отеле или в автомобиле слышали знакомый голос народного певца и полюбившиеся нам мелодии его песен. Эти песни приехали с нами и в Советский Союз — каждый из нас перед отъездом из Гаваны купил только что вышедшую пластинку с целым концертом Карлоса Пуэблы.
Когда мы в тот вечер уходили из «ботегиты», одна из последних песен, которыми проводил нас Карлос Пуэбла, была посвящена борьбе кубинцев с затаившимися в стране контрреволюционерами. Там говорилось о террористических актах этих врагов народа и звучало грозное слово «¡Paredón!» («К стенке!»), которое всегда выкрикивают на Кубе, если речь заходит о террористах.
А утром из газет мы узнали, что накануне, в тот самый час, когда мы бродили по улицам Гаваны, в центре города, в кафе «Флогар», произошел взрыв бомбы, подложенной контрреволюционерами.

Контрреволюция

Мы только что спустились с самолета на кубинскую землю и в сопровождении встретивших нас работников посольства медленно шли с вещами вдоль длинного сеporo здания гаванского аэропорта, направляясь к выходу,
У широкого прохода, через который пассажиров выпускают на посадку, тесной толпой, видимо в ожидании своего рейса, стояло несколько десятков мужчин и женщин, и мы невольно обратили на них внимание. Все они, как на подбор, были одеты с той, полной кажущейся простоты, элегантностью, что обычно доступна лишь состоятельным людям. У них были сытые, холеные лица, и они молча провожали нас глазами с выражением сдержанного, холодного любопытства.
— Эмигранты! — коротко пояснил нам один из посольских товарищей. — Улетают в Соединенные Штаты.
Это были враги и недоброжелатели кубинской революции, покидающие землю, где они родились и выросли.
Мы принялись расспрашивать наших спутников. Было интересно узнать, из кого же состоят эти группы пассажиров, которые ежедневно заполняют в Гаване самолеты, улетающие в Майами и Нью-Йорк.
Конечно, прежде всего это крупные собственники — банкиры, владельцы заводов и фабрик, помещики-латифундисты, прежние хозяева страны, у которых революция отняла то, что по праву принадлежит народу. Сейчас, захватив с собой все ценности, какие можно увезти, они без особого сожаления оставляют родную страну, зная, что с большими деньгами они и в эмиграции будут чувствовать себя как дома.
Вместе с ними торопятся покинуть Кубу все те, кто так или иначе был связан с тиранией Батисты и с американцами, кому прежний порядок сулил прибыльные занятия, широкие возможности наживаться за счет народа и кто теперь почувствовал, что революция вырвала почву из-под его ног. Это всевозможные крупные и мелкие дельцы, спекулянты, махинаторы, люди, на совести которых немало темных дел, а то и прямых преступлений и которые боятся, что народ призовет их к ответу. Такие уголовные или полууголовные элементы и составляют главный костяк контрреволюционных банд, формируемых на земле Соединенных Штатов или соседних с ними вассальных стран.
Но бегут не только они. Эмигрирует и часть кубинской интеллигенции — инженеры, адвокаты, врачи, люди, опыт и знания которых были бы ценными и нужными их народу в дни, когда он строит свою новую жизнь.
Одни из этих интеллигентов за долгие годы слишком прочно связали свою судьбу с бывшими господами Кубы и с монополиями Соединенных Штатов, тоже успели стать довольно богатыми людьми и теперь боятся за свои состояния. Другие являются политическими противниками революции. Третьи — те, о ком Карлос Пуэбла в одной из своих песен говорит, что «они хотели революции, но не так, чтобы очень», — интеллигенты либерального толка, напуганные решительностью и размахом революционных преобразований в стране. И, наконец, четвертая и, к сожалению, значительная группа эмигрирующей интеллигенции — люди, которые уезжают с Кубы, можно сказать, по трагическому для них недоразумению. Их главное богатство — их профессия, они могли бы идти со своим народом по его новому пути, но вместо этого пошли на поводу у вражеской пропаганды. Они поверили клевете, басням о коммунизме, которые распространяются американской печатью и радио, и, не поняв смысла происходящих событий, отшатнулись от революции.
Все они свободно могут выехать из страны, им не чинят никаких препятствий. Но нам рассказывали, что Фидель Кастро в конце прошлого года в одной из речей обратился к этим эмигрирующим интеллигентам. Он упрекнул их, что они покидают родину в то время, когда народ особенно нуждается в специалистах, в работниках умственного труда. Мы не мешаем вам уехать, раз вы этого хотите, сказал он, но помните, что вы пожалеете о своем бегстве и наступит день, когда вам придется хорошенько попросить, чтобы мы пустили вас обратно.
Да, нелегкая, поистине трагическая судьба ожидает многих кубинских беглецов на чужбине. Мы, советские люди, особенно хорошо понимаем это — ведь на нашей памяти прошла вся история русских белоэмигрантов. Среди них тоже были, наряду с заклятыми ненавистниками советского строя, люди, бежавшие за границу просто по трусости или неразумию. Сколько тысяч их, недалеких, обманутых врагами, не уразумевших смысла Великого Октября, бросило свою родину и народ в годы революции и гражданской войны?! И что же?! Вечной судьбой этих белоэмигрантских изгоев стало прозябание на задворках заграницы, их ожидали там нужда и лишения, мелкие и грязные междоусобицы, склоки, никогда не затихающая, грызущая душу тоска по родине и горькое сознание непоправимости своей ошибки.
С тех пор прошло уже больше сорока лет. Некоторые из этих эмигрантов, испив до конца чашу тоски и раскаяния, вернулись назад, снова обретя родину, другие в отчаянии или в мрачном озлоблении доживают свой век на чужой земле! Сколько раз и в дни войны, и в послевоенные годы встречали мы в зарубежных странах жалких стариков, чисто, но немного старомодно говорящих по-русски, которые, рыдая, вспоминали о своем былом неразумии, или молодежь из второго, третьего поколений этих изгнанников, громко проклинающую близорукость и трусость своих отцов и дедов, лишивших их родины.
Несомненно, судьба многих кубинских интеллигентов будет в Соединенных Штатах столь же, если не более, неприглядной. Положение эмигрантов обрекает их на гражданское бесправие в этой стране. Довольно дорогая жизнь вскоре опорожнит их кошельки, а получить работу в США не очень-то легко. Там, по существующим законам, приезжий адвокат или врач не может заниматься практикой, пока он снова не защитит свой диплом в американском университете, а это будет нелегкой задачей для иных кубинских эмигрантов, людей уже немолодых и не владеющих в совершенстве английским языком.
Впрочем, не легче станет и после защиты диплома. Все должности уже заняты местными адвокатами, врачами, инженерами, среди которых и без того идет конкурентная борьба. Приезжим кубинцам отнюдь не уготован чересчур теплый прием в среде североамериканских коллег. И многие из них, даже против своей воли, окажутся втянутыми в конце концов в ряды контрреволюционных банд — их заставят стать активными врагами своей родины, действуя и уговорами, и принуждением, и угрозой голода.
Достаточно уже сейчас почитать газеты Соединенных Штатов, чтобы почувствовать, в каких бедственных условиях оказались там многие кубинские эмигранты-интеллигенты. Едва ли не в каждом номере сообщается о сборе средств в помощь беглецам с Кубы, и нередко можно встретить на газетной полосе статью вроде той, что однажды попалась мне во флоридской «Майами ньюс». Она была озаглавлена: «Являются ли кубинские беженцы нашими конкурентами?» Из ее текста можно было ясно представить себе жизнь этих эмигрантов, получающих общественную милостыню и принятых как соперники местными интеллигентами. Поэтому весьма красноречивым показалось нам коротенькое сообщение в одном из номеров той же «Майами ньюс», где говорилось про какого-то кубинского беженца, который, видимо, был доведен до отчаяния и в конце концов украл лодку у богатого флоридца и уплыл на ней назад, на Кубу.
Майами — центр штата Флорида и модный курортный город США. Он лежит на берегу Мексиканского залива, отделенный всего какой-нибудь сотней миль от Кубы. Именно здесь, в Майами, и свила свое главное гнездо контрреволюционная кубинская эмиграция.
Здесь с благословения американских властей открыты бюро, вербующие волонтеров в контрреволюционные банды — армию вторжения на Кубу. В отдаленных районах Флориды и штата Луизиана созданы военные лагеря, где американские офицеры обучают этих оплаченных «добровольцев» обращению с новейшим американским оружием. На старых, заброшенных аэродромах времен второй мировой войны появились самолеты и летчики — это инструкторы военно-воздушных сил США готовят тех, кто будет бомбить города и села Кубы. В Майами находится и пропагандистский центр эмигрантов. Здесь они сочиняют дикие небылицы о кубинской революции, предрекают «восстание» против народного правительства Фиделя Кастро. И, наконец, именно отсюда они поддерживают связь со своей тайной агентурой на острове, переправляют ей американское оружие и взрывчатку, отсюда засылают на Кубу новых диверсантов и террористов.
Пятая колонна, оставшаяся и притаившаяся внутри страны, сама по себе является лишь ничтожной кучкой, которая в открытой борьбе была бы мгновенно уничтожена революционным народом. Она представляет известную опасность только потому, что действует методами заговоров, террора, диверсий, бандитизма. Кое-где контрреволюционеры объединились в вооруженные банды, действующие в труднодоступных лесных чащах гор Эскамбрай, а иногда и в других районах острова — там, где им легче скрываться от армии и народной милиции.
Но большинство кубинских контрреволюционеров — в подполье, в группах заговорщиков. Бывает, что иные из них хитро пробираются к руководству в правительственных учреждениях, в общественных или профсоюзных организациях. Используя свою власть, они стараются вызвать недовольство людей, сыграть на временных трудностях республики и любыми способами подорвать силы нового, народного строя. Так, например, случилось незадолго до нашего приезда в профсоюзе электриков Гаваны.
Гаванские электрики считались всегда наиболее обеспеченной частью рабочего класса Кубы. Предприятия, на которых они работали раньше, были собственностью таких богатых американских фирм, как «Дженерал электрик». Эти фирмы получали здесь, на Кубе, большие прибыли и за их счет старались подкупить верхушку квалифицированных рабочих. Некоторые категории электриков были поставлены в привилегированное положение, и заработки их оказались гораздо выше, чем у рабочих других отраслей промышленности.
Революционное правительство, взяв заводы и фабрики в свои руки, основательно подняло заработки низкооплачиваемых рабочих, обеспечив им необходимый жизненный уровень. Вместе с тем был ликвидирован несправедливый разрыв, и зарплату привилегированных групп электриков несколько снизили. Этим сейчас же воспользовались враги, проникшие в руководство профсоюза электриков. Они разжигали недовольство среди рабочих, расшатывали политически неустойчивых людей и создали атмосферу, при которой агенты контрреволюции сумели провести диверсионный акт. Было выведено из строя главное электрическое распределительное устройство города, и часть Гаваны и ее предприятий на время остались без электроэнергии.
Но вражеская агентура напрасно рассчитывала поссорить рабочих электропредприятий с революционным правительством. Была созвана конференция электриков, к рабочим приехал Фидель Кастро. Его разговор с ними был прямым и откровенным. Он сказал, что правительство знало о настроениях в этом профсоюзе и предвидело возможность эксцессов. Он объяснил, что финансовые затруднения республики заставили снизить заработок некоторых категорий электриков именно для того, чтобы за этот счет поднять зарплату другим группам кубинских рабочих и впервые дать им возможность нормально жить. Разве вы не можете пойти на небольшие и не столь заметные для вас жертвы ради своих гораздо менее обеспеченных товарищей? — обратился он к чувству классовой солидарности рабочих.
И электрики поняли и поддержали Фиделя Кастро. В ответ на его прямодушную речь конференция выразила свое полное согласие с политикой революционного правительства. Вражеские агенты были разоблачены и изгнаны из профсоюзного руководства.
Конечно, то, что случилось в профсоюзе электриков, факт необычный, исключительный. Контрреволюция не может найти для себя сколь-нибудь широкой питательной среды в народе, полном революционного энтузиазма и сплоченном вокруг правительства Фиделя Кастро. Врагам новой Кубы остается только путь тайной борьбы — индивидуального террора, саботажа, диверсий. От времени до времени в Гаване и в других городах Кубы раздаются взрывы бомб и адских машин.
В 1960 году диверсантам удалось взорвать французский пароход в Гаванском порту. Этот пароход доставил на Кубу партию оружия и боеприпасов. Взрыв вызвал много человеческих жертв, вспыхнул большой пожар.
Но это была, пожалуй, единственная крупная диверсия, которую удалось совершить агентам контрреволюции. Диверсионные и террористические акты стали для них весьма опасным делом. Террористы боятся быть пойманными — ведь им приходится действовать в полной изоляции.
Кубинцы научились бдительности, они уже знали обо всех ухищрениях врагов, о том, что бомбы и адские машины террористов порой хитро замаскированы под самые невинные предметы — например, под пустые коробки распространенных на Кубе сигарет. Казалось бы, такую бомбу можно легко незаметно оставить где-нибудь в людном месте или бросить в урну для окурков. Но даже с подобными замаскированными «сюрпризами» действовать было небезопасно — десятки внимательных глаз подстерегали повсюду диверсантов. И террористы предпочитали не рисковать. Они оставляли свои бомбы там, где этого не могли заметить, — на пустырях, в местах малолюдных. Расчет состоял в том, чтобы вызвать тревогу в народе и хотя бы напомнить о себе — грохот этих взрывов звучал как голос контрреволюции, заявляющей, что она существует и ведет борьбу.
О том, как эти агенты врагов свободной Кубы боятся гнева народа, говорят события, происшедшие сразу же после речи Фиделя Кастро на военном параде в Гаване 2 января 1961 года. В этой речи премьер-министр объявил, что отныне террористические акты и тайное хранение взрывчатых веществ будут караться смертью. И уже на другой день на пустырях, в парках, на дорогах полиция стала находить выброшенную неизвестными лицами взрывчатку — многие террористы не захотели рисковать жизнью ради своих хозяев и поспешили отделаться от опасного имущества.
Той каплей, что переполнила чашу терпения кубинского народа, был взрыв в кафе «Флогар», случившийся на второй день нашего пребывания в Гаване. Кафе находится при крупном магазине на одной из центральных и очень оживленных улиц города. Бомба была оставлена в туалетной комнате этого здания и взорвалась в середине дня, когда в кафе и магазине находилось много посетителей, а на улице перед окнами шла густая толпа пешеходов.
Взрыв причинил разрушения, воздушная волна выбила стекла в этом здании и в соседних домах. Пятнадцать человек, в том числе несколько маленьких детей, были серьезно ранены. Этот взрыв вызвал другой, гораздо более мощный взрыв возмущения всего народа.
Газеты были полны описаниями подробностей террористического акта, фотографиями раненых. Расследованием установлено, что бомба была изготовлена в Соединенных Штатах. На предприятиях Гаваны стихийно возникли митинги протеста против действий террористов и их пособников. Рабочие, служащие и молодежь вышли на улицы, требуя от правительства сурового наказания вражеских агентов. Грозный клич «¡Paredón!» («К стенке!») с новой силой загремел над всей Кубой. И, как я уже сказал, правительство, отвечая на это требование народа, ввело строгие законы против террористов. Несколько групп диверсантов, захваченных с поличным, было расстреляно в последующие дни. С тех пор контрреволюции и вовсе нелегко вербовать себе исполнителей диверсий — не помогают даже солидные пачки новеньких песо или долларов, доставляемых из США для оплаты агентуры.
Не только на бомбе, взорвавшейся в кафе «Флогар», но и на большинстве других адских машин, которые применяют террористы, стоит клеймо: «Made in USA». Мрачные фигуры Аллена Даллеса и его сотрудников из Центрального разведывательного управления стоят за всем, что делают кубинские контрреволюционеры. Однако неуклюжие и нелепые действия североамериканской разведки иногда наводят на мысль, что в Пентагоне плохо знают действительное положение на Кубе.
Американские военные самолеты по ночам сбрасывают в разных районах острова оружие и боеприпасы, адресованные каким-то мифическим кубинским «участникам восстания», и, конечно, эти посылки пополняют арсенал армии и народной милиции Кубы. Эти же самолеты разбрасывают над городами и деревнями листовки с такими клеветническими небылицами, что любой кубинец, прочтя их, только засмеется и недоуменно пожмет плечами. Тайные американские агенты пытались завербовать среди кубинцев шпионов и диверсантов, платили им щедрые авансы, а те нередко прямо от своих «нанимателей» шли в органы безопасности народной Кубы и там, выложив на стол полученные деньги, рассказывали обо всех «поручениях».
Посольство Соединенных Штатов в Гаване, которое насчитывало несколько сот человек, то есть в десятки раз больше, чем штат посольства Кубы в Вашингтоне, стало организационным центром шпионажа и диверсий против Кубинской республики. Под видом различных деловых людей, представителей фирм и туристов на острове впрямую действовала агентура Даллеса, широко применяя здесь свои обычные методы подслушивания и подсматривания.
Министр обороны Кубы Рауль Кастро как-то рассказал нам любопытную историю об одной неудавшейся акции американской разведки на Кубе. В 1960 году в одном из высотных зданий Гаваны разместилась на нескольких этажах контора китайского телеграфного агентства «Синьхуа». И тотчас же верхние этажи того же дома были арендованы представительством какой-то североамериканской фирмы. Хотя при этом тщательно имитировалась вполне деловая обстановка, кубинская контрразведка уже знала, что поселившиеся тут «бизнесмены» числятся по ведомству Аллена Даллеса, и их планы не вызывали сомнений.
Продолжая пристально наблюдать за деятельностью «фирмы», работники контрразведки предупредили китайских товарищей, что все их разговоры, вероятно, подслушивают. Китайцы реагировали на это по-своему — сменяясь по очереди, стали читать вслух в этих помещениях сочинения Мао Цзэ-дуна.
Прошло несколько дней, и неожиданно нагрянувшие сотрудники кубинской контрразведки накрыли псевдобизнесменов с поличным. Работа парней Даллеса была в полном разгаре. Полы в комнатах, находившихся над агентством «Синьхуа», были подняты или просверлены, причем применялись для этого особые, совершенно бесшумные инструменты, доставленные из США. Во многих местах в полу разведчики успели установить микрофоны тончайшей чувствительности, которые выходили наружу в виде неразличимого иголочного острия. Когда проверили захваченные вместе с аппаратами для подслушивания пленки, где уже было записано то, что происходило в комнатах, занятых китайцами, оказалось, что микрофоны чутко регистрировали буквально все, вплоть до звуков зевков и шепота.
Этот провал агентов Даллеса не единственный случай. Все труднее американской разведке вести шпионаж, все реже удается найти кубинцев, согласных даже за большие деньги служить планам контрреволюции. Может быть, поэтому все чаще Пентагон идет на прямые военные провокации и опасность непосредственного вторжения войск США на Кубу по временам становится вполне реальной и близкой...
Сама по себе кубинская контрреволюция бессильна перед бдительностью революционного народа. И все же она существует и действует. Она вносит в жизнь Кубы нотки тревоги и напряжения. Большее ей не по плечу — слишком ничтожны ее силы, и нет сомнения, что кубинский народ с революционной решимостью искоренит это зло.
В Соединенных Штатах много кричат о «жестокостях» кубинской революции. Это — ложь! Мы воочию убедились на примере Кубы, что революция, сметающая колониализм, свергающая чужое тягостное господство, прежде всего приносит с собой огромную радость, истинное счастье народу. Революции чужды кровь и смерть. Она первым делом пишет на своем знамени радостные слова: «Мир и труд». Если же революция берется за оружие, то только потому, что ее вынуждают к этому враги, те, кто бесплодно стараются повернуть историю вспять. И если на колесе истории остаются следы их крови, — это вина самих безумцев, пытающихся остановить его могучее, неудержимое движение.

Три новых года

Ясный, полный тепла и солнца день 31 декабря, последний день уходящего 1960 года, начался в Гаване, казалось, весьма мрачно. Утром, когда мы позвонили в наше посольство, нас спросили, видели ли мы газеты. Газет мы еще не читали, и посольские товарищи посоветовали скорее достать их — там были какие-то недобрые вести.
Едва пачка свежих газет оказалась у нас в руках, как сразу же бросился в глаза жирный заголовок, напечатанный поверх первой страницы: «Вторжение Соединенных Штатов неизбежно». Стало известно, что правительство Эйзенхауэра, которому оставалось находиться у власти меньше месяца, решило, уходя, «хлопнуть дверью» и начать вооруженную интервенцию на Кубе. Правительство Перу, послушный слуга вашингтонских правителей, сделало «первый выстрел», разорвав дипломатические отношения с Кубинской республикой. Судя по газетам, в ближайшие дни, если не часы, могли произойти самые роковые события.
Обсуждая эти новости, мы вышли на балкон. Солнце жарко пекло, со стороны океана чуть веяло свежим солоноватым запахом, внизу, как обычно, весело кипела Гавана, и все это совсем не гармонировало с мыслями о взрывах бомб и снарядов, о крови и разрушениях. Но мы, советские люди, хорошо помнили тот далекий и обманчиво ласковый день 22 июня 1941 года, когда по всей нашей стране, вот так же радостно залитой солнцем, прокатилась тяжкая весть о начале войны.
Было видно, как на крышах двух-трех соседних домов — тех, что повыше, — возятся солдаты, устанавливая зенитные пулеметы. Люди с автоматами и в армейских гимнастерках появились и на других крышах поблизости от гостиницы — то ли это была охрана, то ли посты воздушного наблюдения.
После завтрака за нами приехал Гильен, и мы отправились в очередную прогулку по Гаване. На набережной, около высокого дома, на торцовой стене которого висел большой рекламный щит с изображением американского пассажирского самолета и с надписью: «Летайте в Нью-Йорк и Майами!», тоже стояло теперь несколько зенитных пулеметов. Их стволы были направлены на океан — в сторону тех же Майами и Нью-Йорка, откуда скорее всего могли появиться непрошеные гости, Бойцы таскали мешки, набитые песком, обкладывая ими пулеметные гнезда. Два молоденьких солдатика, негр и белый, по-медвежьи обхватив друг друга, боролись у кучи мешков, а потом с громким хохотом приятельски хлопали один другого по плечу, и эта веселая возня как-то странно не вязалась с тревожным смыслом их работы.
В полдень мы оказались в районе железнодорожного вокзала — Гильен привез нас сюда, чтобы посмотреть выставленный тут паровоз, ходивший в середине прошлого века по первой железной дороге Кубы. Мы разглядывали старенький, иллюминированный разноцветными лампочками локомотив, стоявший в тупичке у перрона, а Гильена тотчас же окружили десятка полтора железнодорожников, среди которых нашлось немало его старых друзей.
Потом мы вышли на площадь, и неподалеку от вокзала Гильен показал нам остатки старой каменной стены, окружавшей когда-то Гавану. Но и мы и он сам лишь мельком взглянули на эту древность — наше внимание привлекло другое.
Рядом с вокзалом собралось несколько сот мужчин в гимнастерках народной милиции. Каждый был с туго набитым вещевым мешком и все — с автоматами или винтовками за плечами. Видимо, здесь находился их сборный пункт. Они тесно набивались в открытые низенькие джипы, и машины одна за другой покидали площадь. Заметив Гильена, бойцы радостно замахали ему руками.
Мы успели сделать на ходу несколько фотографий и при этом невольно обратили внимание на то, что лица людей были отнюдь не суровыми, не тревожными, а веселыми, улыбающимися, словно ехали они на праздничную прогулку за город, а не на позиции, в окопы, где их, возможно, ждал вскоре тяжелый и смертный бой. Нет, поистине никакая тревога, никакая опасность не в состоянии были омрачить того особого, радостно-счастливого настроения, в котором вот уже два года живет этот народ. Вместе с завоеванной свободой к нему пришло волнующее ощущение своих сил, раскованных творческих возможностей, своей бьющей ключом революционной преобразующей энергии. Отсюда и радость, и счастье, и удивительный энтузиазм революции, пронизывающий собой всю жизнь нынешней Кубы.
Последние машины с бойцами скрылись за углом улицы, когда Хамид Гулям, взглянув на часы, вдруг всполошился и потребовал, чтобы мы скорее шли в ближайший бар. В ответ на наши расспросы он только таинственно улыбался и говорил, что объяснит все позже. По его просьбе Гильен повел нас в соседнее кафе, и через пять минут мы уже сидели на высоких табуретках за полукруглой стойкой и перед каждым стояла рюмочка кубинского рома Хамид зорко следил за стрелками стенных часов, и, лишь когда они показали без одной минуты час дня, мы узнали, в чем дело.
В час дня по гаванскому времени на родине Хамида Гуляма, в Узбекистане, наступал новый, 1961 год. В это время в Ташкенте его семья собралась за праздничным столом и, конечно, подняла за него, далекого путешественника, первый новогодний тост. Мы дружески поздравили Хамида и выпили за здоровье его семейства.
А вскоре нас ждало другое торжество. В три часа дня Кубинский институт дружбы с народами зарубежных стран устроил прием для иностранных гостей, находившихся в Гаване. Несколько сот делегатов и туристов из Европы, Азии и Америки собрались в загородном ресторане «Рио Кристал» за длинными столами, поставленными в красивом тенистом саду, под пальмами.
Вокруг было шумно и звучала речь чуть ли не на всех языках мира. Оркестр на эстраде играл кубинские песни, а мы, советские делегаты и туристы, которых здесь было, наверно, больше полусотни, нетерпеливо поглядывали на часы. Ведь ровно в четыре часа по-гавански в Москве куранты Спасской башни Кремля пробьют полночь и на улицы нашей столицы вступит новый год. Пожалуй, все мы впервые встречали московский новогодний праздник в такой необычной обстановке, под ярким солнцем, с густыми, темно-зелеными кронами королевских пальм над головами. Нам вспоминались наши родные и друзья... В этом теплом солнечном саду, полном сочных красок юга, было странно представлять себе, как сейчас по темным опустевшим улицам Москвы торопливо бегут последние пешеходы, опаздывающие к новогоднему столу, как они тщетно стараются остановить быстро проносящиеся мимо машины. Как ни далеко была в эти минуты родная Москва, наши мысли и сердца, казалось, летели быстрее стремительных спутников земли через океаны, моря и материки туда, на родину. А когда часы показали четыре, мы поднялись за столами с бокалами в руках, дружно грянуло наше троекратное раскатистое «ypa!», и все иностранцы — кубинцы и эквадорцы, чилийцы и гаитяне, чехи и болгары, туристы из Соединенных Штатов и делегаты Народного Китая — тотчас же подхватили этот возглас, приветствуя наступающий в Советском Союзе новый год. Вместе мы пили за то, чтобы это был мирный и счастливый год на земном шаре, год взаимопонимания и дружбы между всеми народами земли.
Этот последний день 1960 года, начавшийся тревожными заголовками газет и пулеметами на крышах домов, закончился для нас еще одним веселым новогодним праздником в пригороде Гаваны. Третий новый год, который мы встречали в полночь по гаванскому времени, был уже новым годом Кубы и всего американского континента.
В ту ночь Фидель Кастро и другие руководители революционного кубинского правительства праздновали наступление 1961 года в компании двух тысяч иностранных гостей и десяти тысяч молодых учителей из всех городов и деревень Кубы.
Если прошлый год назывался на Кубе «годом аграрной реформы», то нынешний, 1961 год зовется там «годом образования». В прошлом году главной целью революции был земельный вопрос, а решающим полем битвы — деревня. В этом году главный удар революция наносит на фронте культуры, а полем сражения становится школа. Даже правильнее будет сказать, что вся Куба превращается в нынешнем году в одну огромную школу.
На острове еще множество неграмотных людей, не умеющих ни читать, ни писать, — это наследство недавнего прошлого. Задача, которую поставило сейчас революционное правительство, — сделать так, чтобы к 1 января 1962 года в стране не осталось ни одного неграмотного кубинца.
Уже в самой постановке этой задачи, стоит только задуматься над ней. раскрывается благородный смысл и подлинно народный характер кубинской революции. Проводя коренные преобразования на своей земле, не выпуская из рук винтовку перед лицом угрозы чужеземной интервенции, эта революция на третий год своего существования объявляет главным врагом неграмотность и бескультурье и начинает против них генеральное наступление. Это может показаться удивительным, но это вполне естественно. Порабощению нужны темнота и бескультурье народа, чтобы скрыть свои низкие цели; освобождение лишь ярче озаряет светом культуры и знания свою высокую цель.
Куба готовилась к наступлению на культурном фронте со всем революционным размахом. Могучая армия — десятки тысяч молодых учителей — была подготовлена в городах и деревнях острова. Миллионы экземпляров учебников и пособий для ликвидации неграмотности отпечатали кубинские издательства. «Труд, ученье, винтовка!» — триединая формула, выражающая содержание сегодняшней жизни народа, повсюду смотрела на нас с тысяч плакатов. Вообще плакатов и транспарантов, посвященных «году образования», было великое множество, и в каждом городе по-своему изобретательно организовали эту наглядную агитацию. Тут были и художественные плакаты, похожие на наши времена гражданской войны, где бородатый воин в упор спрашивал зрителя: «Сколько человек ты научил читать и писать?», и полные высокого благородства изречения Хосе Марти: «Мы должны сделать для других то, что другие не сделали для нас!», и просто призывы покончить с неграмотностью. А в одном городе мы видели большое полотнище, протянутое между домами поперек улицы, с надписью: «Образование начинается в колыбели и кончается в гробу!»
И, конечно, кто же другой мог быть почетным гостем революционного правительства в ночь, когда наступал этот «год образования», как не учителя?!
Само место, выбранное для новогодней встречи, тоже было символическим. Праздник происходил на территории бывшего военного городка в пригороде Гаваны. Когда-то, еще в годы трудной партизанской борьбы, в то время как победа еще была очень далека, Фидель Кастро в одной из своих речей по радио сказал, что революция превратит казармы в школы. Это не осталось только словами — победившая революция совершила то, что обещал ее вождь: множество бывших казарм Батисты теперь превращены в школы. И этот военный городок стал школьным — там, где топали тяжелые солдатские сапоги, сейчас весело стучат быстрые детские ножки, а на широком плацу перед казармой вместо отрывистых военных команд звучат крики и смех разноцветных кубинских ребятишек. И на этом-то плацу в новогоднюю ночь собрались десять тысяч молодых учителей Кубы — авангард той армии культуры и знания, что с завтрашнего дня должна была двинуться в свой победоносный поход.
Поразительное зрелище представлял этот ночной праздник. Под теплым звездным небом протянулись длинные ряды столов и скамеек, врытых в землю. Яркие лучи прожекторов, установленных на крыше прежней казармы, освещают тысячи молодых лиц — белых, черных, смуглых, блестят улыбки, сверкают веселые глаза. Около каждого из приглашенных стоит на столе картонная коробочка с уже расфасованной и — могу заверить — довольно вкусной закуской, такая же картонная белая тарелочка, бутылка с минеральной водой и маленькая бутылочка хорошего кубинского вина. Рядом — целый набор игрушек: какая-то забавная жужжалка, бумажная шапочка, клубки серпантина и национальные кубинские флажки. И, наконец, как символ наступающего «года образования», всем гостям вручались только что изданное пособие для ликвидации неграмотности и карандаш.
Над столами стоял многоголосый гул, звучали тосты, время от времени все начинали хором выкрикивать «¡Patria о muerte!» или скандировать «Фи-дель! Фи-дель!», приветствуя вождя революционного правительства, заметная фигура которого выделялась на возвышении, где находились почетные гости. Потом на подмостках, построенных перед этим возвышением, начался новогодний концерт. Пел наш знакомец Карлос Пуэбла, танцоры исполняли какую-то африканскую пляску, и встреченный горячей овацией мальчик лет восьми, одетый в военную форму, выразительно и пламенно читал стихи.
А когда Фидель Кастро, поднявшись из-за стола, вышел на трибуну, его встретили взрывом веселого восторга. Все вскочили на скамьи, размахивая флажками, шляпами, разноцветными шарфами, бросая яркие ленты серпантина. Взмыла вверх и закружилась над толпой в слепящих лучах прожекторов пестрая стая голубей. И вдруг кто-то в озорном порыве запустил в воздух картонную тарелочку, стоявшую перед ним на столе. В одно мгновение тысячи тарелочек полетели вслед за первой. Белые диски с сумасшедшей быстротой замелькали вверх и вниз. Падая, они иногда могли довольно чувствительно стукнуть ребром, и женщины прикрывали головы сумочками, мужчины — руками, но все с шумом, криком, хохотом продолжали снова и снова швырять тарелочки. Столько неудержимой, всеобщей, заразительной радости было в этой сцене, что нелепой и чуждой казалась мысль о тревожной опасности, нависшей над счастливым теплым и зеленым островом, о том, что в это самое время притаились в темном океане полные напряженного ожидания сторожевые суда береговой охраны и на набережных Гаваны в чуткой готовности стоят у пулеметов боевые расчеты,
В ту ночь мы впервые видели и слышали Фиделя Кастро. Должен сказать: он действительно производит неизгладимое впечатление, этот тридцатичетырехлетний вождь кубинской революции. Внешне он великолепный представитель человеческой породы: почти двухметровый гигант, он вовсе не кажется гигантом — так пропорциональна его фигура, широкоплечая, мощная, туго налитая силой. Большая, хорошо посаженная голова, благородный профиль, смолисто, черная, вьющаяся борода и бакенбарды и жаркие, выразительные глаза, — лицо, полное одухотворенной, умной красоты. И, наконец, все это оживлено неустанным движением, энергией, запасы которой в этом человеке кажутся неисчерпаемыми. Он ни на минуту не остается в покое и как человек и как государственный деятель. Говорят, его нелегко поймать в Гаване — он носится по дорогам Кубы в машине, неожиданно появляясь в деревнях и городах, в воинских частях и на заводах, или летает на вертолете, оказываясь внезапно то на табачных плантациях Пинар-дель-Рио, то на полях сахарного тростника в провинции Лас-Вильяс, то в горных деревушках Сьерра-Маэстры, особенно дорогой его сердцу. Спит он, как рассказывают, мало и урывками. Даже тут, на празднике, за столом, он все время вскакивал с места, подходил к гостям, разговаривал с ними, весело и заразительно смеялся, горячо жестикулировал, и не только его положение первого человека в стране, но и эта неутомимая подвижность делали его центром всеобщего внимания и как бы главной пружиной этого радостного торжества.
Выйдя на трибуну, к микрофону, он, как всегда, долго пережидал, пока стихнет восторженный шум приветствий. Потом начал говорить, сперва медленно, делая длинные паузы между фразами. У него мужественный голос и хорошая дикция — каждое слово падало отчетливо, веско, как созревший плод, и он подчеркнуто раскатывал звучное испанское «р» — «р-р-революсьон!» Мало-помалу речь его становилась все более быстрой и страстной, и по временам он как бы подчеркивал сказанное особым напряженным жестом руки, в котором, казалось, ощущалось то же внутреннее движение горячо кипящего чувства, каким были наполнены его слова.
По обыкновению это была не заранее подготовленная, а импровизированная речь. Но в ней ни разу не послышалось ноток истеричности, экстаза. При всей своей пламенности и бурной стремительности речь Фиделя Кастро все время текла в прочном русле живой и ясной мысли. Достаточно было видеть его глаза — в них постоянно и выразительно отражалась эта напряженная, быстрая, ищущая работа ума. Тут чувствовалось полное согласие сильных эмоций и сильной мысли, и, наверно, потому так легко и естественно приходили к нему нужные слова, а стиль и строй его речи были такими едиными, что она иногда звучала как песня или как стихи. Он часто употреблял прием риторического повтора, начиная одними и теми же словами несколько фраз подряд, и уже это придавало его речи характер напевности. Но не только это. Он явно владел даром музыкальности, свойственным его родному народу, и строгая ритмичность его речи делала ее приятной и восприимчивой для слуха. Словом, искусство и талант оратора были неоспоримы.
Подобно другим выступлениям кубинского премьер-министра, эта речь была широкой по своему политическому диапазону — он говорил и о достижениях революции, и об опасности, грозящей Кубе, но, конечно, больше всего — об образовании и культуре народа. Он говорил о неграмотности с такой же страстью, как о внутренней контрреволюции, и уверенность в том, что с обоими этими врагами Куба покончит в наступающем году, отчетливо звучала в его голосе.
— Если понадобится, то мы к каждому неграмотному прикрепим отдельного учителя! — сказал он, и молодые учителя ответили ему дружным шумом согласия и восторга.
Наконец он бросил в толпу последние горячие слова и резко отошел от микрофона, вытирая платком обильно выступивший на лбу пот — ночь была едва ли не более жаркой, чем день. Его проводили новым гулом приветствий и выкриков, и вдруг разом все вокруг зашевелилось, задвигалось, и в несколько минут и трибуна почетных гостей, и столы на широком плацу опустели. Праздник был окончен.
Мне запомнилось последнее впечатление от этой новогодней встречи. Когда мы уже подошли к нашей машине, я невольно оглянулся назад, на плац, где все мы только что сидели. Я увидел длинные ряды опустевших столов и над ними словно висящее в воздухе какое-то странное сияние — слой призрачного зеленоватого света. Это в лучах еще не погашенных прожекторов блестели оставшиеся после пиршества тысячи пустых бутылок.

Парад

Строго говоря, освободительная армия Фиделя Кастро вступила на улицы Гаваны в новогоднюю ночь 1959 года. Но чтобы отделить празднование этого события от встречи Нового года и дать людям отдохнуть, решено было провести военный парад в честь двухлетия Кубинской республики не первого, а второго января.
Весь день и весь вечер 1 января по радио передавали расписание движения поездов и автобусов, которые должны были к утру следующего дня доставить в Гавану со всех концов острова участников парада. Несмотря на тревожность обстановки, парад не отменялся и все части кубинской армии и народной милиции посылали, в столицу свои подразделения, оставляя на местах силы, достаточные для охраны рубежей, подготовленных на случай вражеской интервенции.
Иные иностранцы, с которыми мне довелось встречаться в Гаване, говорили, что, по их мнению, кубинцам не хватает точности и организованности. На первый взгляд это может показаться верным. Тут нередко важный митинг или демонстрация начинаются с опозданием на два-три часа, да и в личных встречах кубинцы далеко не всегда бывают аккуратными, и вы порой безрезультатно можете часами ждать обещанного визита или телефонного звонка. Не знаю, возможно, в этом сказывается нынешний слишком бурный, кажущийся несколько беспорядочным стиль жизни современной Кубы или же здесь проявляются какие-то национальные черты кубинцев. Но назвать их плохими организаторами нельзя никак.
Я уже не говорю о самом важном — достаточно посмотреть, какие глубокие, меняющие всю жизнь народа, преобразования происходят в экономике страны, чтобы понять, сколько организованности и дисциплины требует такая перестройка и от руководителей и от народных масс. Но и в частных, крупных по масштабу мероприятиях кубинцы сплошь и рядом проявляют образцовые организационные способности.
Разве легко было, скажем, организовать встречу Нового года для двенадцати тысяч человек, о которой я рассказал выше? А организована она была превосходно. Конечно, задача перебросить за одну ночь в Гавану со всей Кубы тысячи и тысячи вооруженных людей представлялась более трудной. Но, слушая по радио графики движения транспорта и выступления правительственных уполномоченных, мы чувствовали, что для этого проведена сложнейшая и глубоко продуманная организаторская работа.
Судя по всему, эти графики не остались только на бумаге и были блестяще реализованы. Всю ночь сквозь открытые двери нашего балкона в комнату доносился с улицы равномерный и непрерывный шум автомобильных моторов. Несколько раз, проснувшись среди ночи, я из любопытства выходил на балкон и смотрел вниз. И по нашей, и по соседним улицам, ведущим к центру, сплошными цепочками огней неторопливо, но безостановочно, строго соблюдая одинаковые интервалы, двигались с зажженными фарами вереницы автобусов с людьми. Куба съезжалась в Гавану. Только утром этот бесконечный поток машин прекратился.
Часов в десять за нами заехала наша любезная хозяйка Винсентина Антунья, руководитель Департамента культуры, гостями которого мы были. На Кубе нет отдельного министерства культуры, а департамент входит в состав Министерства просвещения, так что эта маленькая, уже немолодая и очень интеллигентная женщина с умными и усталыми глазами, по существу, занимает должность кубинского министра культуры.
Было приятно видеть, как ее узнавали почти все солдаты и офицеры из многочисленных оцеплений, около которых нашей машине то и дело приходилось останавливаться по пути на площадь. Кто-нибудь из военных, наклонившись к окну автомобиля, внимательно и сосредоточенно вглядывался в наши лица и вдруг, узнав Антунью, с приветливой улыбкой почтительно подносил ладонь к своей каскетке:
— Пожалуйста, сеньора Винсентина!
И оцепление тотчас же раздвигалось, открывая нам путь. Если же попадался солдат, не знающий ее в лицо, сеньора Винсентина произносила два магических слова: «delegados sovieticos!» («советские делегаты») — и нас мгновенно пропускали дальше, провожая самыми дружескими приветствиями.
На широком пространстве Пласа Сивика уже собрались тысячи людей. При своих огромных размерах площадь казалась почти пустой — чтобы заполнить ее, нужны сотни тысяч человек. К тому же зрители не стояли толпой, а были рассредоточены вдоль линии оцепления. Эти две линии — зелено-голубые цепочки армейских солдат и народных милиционеров — образовали как бы широкую улицу. Оцепления уходили далеко вправо и влево от памятника Хосе Марти и терялись где-то за домами проспектов, вливающихся в площадь. Видимо, и эти цепи бойцов и толпы зрителей, теснящиеся за ними, вытянулись на многие километры через город, вдоль всего пути, по которому должны пройти войска.
На каменных трибунах, спускающихся ступенями от памятника, расположились гости — зарубежные делегации, иностранные туристы. Солнце уже сильно припекало, день обещал быть знойным, и большинство гостей поспешило купить продававшиеся на площади соломенные сомбреро, приняв совсем кубинский вид. На полукруглой правительственной трибуне наверху еще не было видно ни Фиделя Кастро, ни других членов правительства. Там, по очереди сменяя друг друга, подходили к микрофону два известных диктора гаванского радио — мужчина и женщина, выкрикивая лозунги, которые повторялись десятками репродукторов и тут же подхватывались всеми зрителями.
В толпе гостей сновали фоторепортеры. Перед правительственной трибуной стоял наспех сколоченный дощатый помост, а на нем вокруг большой киносъемочной камеры возились операторы. Это была вездесущая команда нашего Романа Кармена, которой сегодня предстояло отснять кадры своего будущего цветного фильма.
Время приближалось к одиннадцати, когда зрители дружно зашумели, зааплодировали, и на верхней трибуне в сопровождении своих соратников и почетных гостей появился чернобородый Фидель Кастро, одетый, как обычно, в свободную и широко раскрытую на груди армейскую гимнастерку цвета хаки и с таким же беретом на голове. Рядом с ним выделялся высокий, в роговых очках, президент Кубы Освальдо Дортикос, тоже в гимнастерке, но уже серо-голубого цвета. Фидель Кастро тотчас же поднял к глазам полевой бинокль и долго смотрел куда-то влево, в глубину дальнего проспекта, — видимо, оттуда должны были появиться войска. С той стороны уже слышался приветственный гул толпы, и по широкому проходу между оцеплениями стали носиться взад и вперед на трескучих мотоциклах бородачи в военной форме — вероятно, связные колонн.
Несколько слов о бородачах. Мы ожидали увидеть чуть ли не всю Кубу бородатой, но, к нашему удивлению, бородатых мужчин было немного даже в армии. Я спросил об этом Винсентину Антунью, и она объяснила, что большинство ветеранов революции сбрили свои бороды после победы над режимом Батисты. Зато теперь возникла мода на бороды среди молодежи. Множество молодых парней студенческого возраста, никогда не нюхавших пороха, за последний год превратились в бородачей, так что борода стала отличительным признаком современного кубинского модника. Ну что ж, такая мода, идущая от революционных традиций народа, вполне благородна и заслуживает одобрения.
Наконец вдали показалась первая колонна войск, предшествуемая командиром на медленно ползущем «виллисе». Парад начался.
На нас, москвичей, привыкших к великолепному зрелищу наших первомайских и октябрьских парадов, когда вся закованная в камень Красная площадь гудит и вздрагивает под слитным ударом тысяч ног и перед трибунами стремительным шагом проходят длинные, идеально выровненные шеренги, шествие кубинских войск не произвело особенно сильного впечатления. Пехотинцы шли по четыре человека в ряду, шли нередко не в ногу, не отличались особой военной выправкой, и марш их был скорее походным, чем парадным. Впрочем, тут не было ничего удивительного: ведь армия Кубы, добровольческая по принципу формирования и партизанская по происхождению, очень молода, недостаточно обучена и еще не стала тем четким, слаженным механизмом, каким являются вооруженные силы других государств. Она весьма невелика и по своей численности намного уступает народной милиции. Основная же сила этой армии заключена в горячем революционном энтузиазме солдат и офицеров, глубоко преданных своей освобожденной родине и готовых к любым военным испытаниям ради ее свободы.
Добрый час маршировали мимо трибун колонны пехотинцев, и народ не уставал приветствовать каждую из них радостным гулом и аплодисментами. Потом проехали минометные части, потянулись артиллерийские орудия, за которыми двигались грузовики с боеприпасами, и, наконец, появились танки. Могучие машины, ревя моторами и лязгая гусеницами, шли поодиночке, с равными интервалами, и вслед за ними по рядам зрителей, толпившихся за оцеплением, катился радостный гул. А когда очередной танк подъезжал к трибуне, толпа на площади встречала его таким восторженным ревом, что за ним уже не было слышно грохота и лязга самой машины. Кубинцы народ шумный, и танки явно импонировали им не только грозным видом, но и оглушительностью своей железной поступи.
За армейскими частями, за боевой техникой на площадь вступили отряды народной милиции — вооруженных мужчин и женщин. Они шли более мощными колоннами — по восемь человек в ряд, старались шагать в ногу и выказать военную выправку. Особенно истово маршировали женские батальоны — гордо подняв головы, с серьезными, торжественными лицами, женщины всех цветов кожи старательно вышагивали мимо трибун, крепко стискивая и прижимая к бедру маленькие автоматы. Их приветствовали с необычайным жаром, и именно марш этих женских колонн был самым парадным и торжественным.
Если армия проходила через площадь в течение двух часов, то шествие народной милиции продолжалось по меньшей мере часов пять-шесть и окончилось лишь к вечеру. Таким нескончаемым был этот равномерный, однообразный поток бойцов, такими похожими друг на друга казались отряды, что мы шутя говорили Антунье:
— Сеньора Винсентина, они, наверно, ходят по кругу.
А она в ответ смеялась и объясняла, что мы видим сегодня только ничтожную часть народной милиции Кубы — главной массы вооруженных сил острова.
Все эти долгие часы, пока по площади тянулись войска и милицейские отряды, на трибунах шла своя интересная жизнь, и в тот день мы подсмотрели там много любопытного и характерного, что лучше всяких рассказов помогало почувствовать дух нынешней революционной Кубы и взаимоотношения ее людей. И, конечно, мы то и дело поглядывали наверх, на правительственную трибуну, следя за тем, что происходило там.
Фидель и Дортикос по-прежнему стоят в центре трибуны — они поистине неутомимы и за все время ни разу не присели. Фидель — в непрерывном движении: он то смотрит в бинокль и, узнавая отряды, входящие на площадь, называет их гостям, то что-то горячо доказывает президенту, то отсылает с поручением своих адъютантов и связных.
Рядом с премьером и президентом прямо на парапете трибуны, спустив ноги наружу, сидят какие-то молодые люди в гимнастерках армии и народной милиции. Они непринужденно болтают ногами, весело перебрасываются шутками, запрокинув голову, пьют прямо из бутылок фруктовый сок. Это — министры революционного правительства.
Внизу, как раз под их ногами, на ступеньках гостевой трибуны степенно беседуют двое военных — старик с окладистой седой бородой, похожий на Карла Маркса, и мальчик лет десяти-двенадцати, тоже в армейской гимнастерке и в каскетке. Неподалеку негритянка в форме народной милиции держит на руках черненького грудного младенца, завернутого в ослепительно белую, отороченную кружевом простыню, и голые ножки ребенка свешиваются прямо на рукоять большого пистолета, висящего у пояса матери.
Подходит молодая пара с автоматами за плечами. Красивая девушка в солдатской гимнастерке и в берете, из-под которого густые волнистые волосы падают ей на погоны, отдает оружие своему спутнику — высокому парню студенческого вида — и берет у него фотоаппарат. С помощью парня она влезает на каменную тумбу около правительственной трибуны и нацеливается аппаратом на Фиделя Кастро. Но тот как раз отвернулся, разговаривая с Дортикосом, и девушка капризно и нетерпеливо топает ножкой и требовательно кричит: «Фидель! Ну, Фидель! Повернись, Фидель! Фидель, слышишь, что я говорю!» И когда он наконец, услышав ее настойчивые окрики, оборачивается, девушка щелкает затвором фотокамеры и, кокетливо «сделав ручкой» премьеру, довольная, спрыгивает на землю и снова водружает за спину свой автомат.
Шествие народной милиции было в разгаре, когда вдруг раздались приветственные крики и зрители и гости разразились долгими и дружными аплодисментами. С площади к трибуне подходила небольшая, но очень необычная группа людей.
Их было человек двадцать, древних стариков — негров, белых и мулатов, с иссеченными временем, морщинистыми лицами, выражавшими спокойное и торжественное достоинство, с темными шляпами на головах и в темных праздничных костюмах. На груди у каждого блестели какие-то пестрые ордена и медали. Шли они очень медленно, слабой походкой совсем старых людей, некоторые с заметным усилием переставляли ноги, и кое-кого почтительно поддерживали под локоть молодые солдаты, помогая им подняться по ступеням трибуны.
Эти древние старики оказались даже древнее, чем мы думали. Они были живой историей Кубы — последними оставшимися в живых ветеранами борьбы за освобождение острова от власти испанских колонизаторов, современниками Хосе Марти, участниками революционных боев конца прошлого века. Люди, посвятившие свою жизнь делу свободы родного народа, они сегодня, на крутом склоне своих лет, пришли на этот праздник, чтобы видеть, как торжествует их дело, чтобы посмотреть на тех, кто снова поднял над островом их святое знамя, которое долгие годы было затоптано в грязь новыми колонизаторами и их слугами.
Стариков заботливо усадили на почетные места в самом центре трибуны. Кино- и фоторепортеры и операторы во главе с нашим Романом Карменом принялись их снимать со всех сторон.
Кстати, о Кармене. Весь этот день мы наблюдали за ним и, мало сказать, любовались его работой, но даже гордились им как своим соотечественником. Это не только большой мастер, но и поэт своего нелегкого дела, требующего от человека выносливости и неутомимости спортсмена, подвижности и энергии репортера, внимательной зоркости исследователя и художника. А ведь Кармен вовсе не молод, и за плечами у него такая богатая жизнь, которой бы хватило на несколько человек. Он как бы сопровождал историю наших поколений по всему земному шару и побывал буквально везде, где происходили важнейшие в жизни человечества события. Пленки, снятые им за свою жизнь, это бесценные сокровища и для современников и для потомков, и не раз в будущем люди помянут добрым словом этого кинолетописца, запечатлевшего яркую и живую историю нашего великого времени. Мы невольно думали обо всем этом, с интересом следя за работой Кармена во время парада.
Одетый в легкую белую сорочку, с такими же белыми седыми волосами, с худощавым, красным, как у индейца, лицом, обожженным солнцем всех широт земли, с легкой, по-юношески подвижной фигурой, он мелькал повсюду, так что нам иногда казалось, будто Кармен начинает двоиться и троиться.
Вот он только что стоял на правительственной трибуне, прижимая к глазу свою довольно-таки увесистую камеру, и, наведя на Фиделя большой объектив, снимал кубинского премьера самым крупным планом. И уже мы видим, как он бежит через площадь, торопясь запечатлеть какое-то замеченное им издали интересное лицо бойца, шагающего в шеренгах.
Пять минут спустя его рубашка белеет уже на крыше большого восьмиэтажного дома у края площади. Видно, как он снимает там зенитных пулеметчиков, сегодня особенно зорко охраняющих безоблачное небо Гаваны. Потом подбирается к самому обрыву крыши и «берет» оттуда панораму парада. А еще через полчаса низко над площадью пролетает шумный вертолет, и на вираже машины, в совершенно открытой с боков кабине, мы видим того же неизменного Кармена. Пристегнутый ремнями к сиденью, бесстрашно свесившись над пустотой, он снимает, снимает, снимает... Черт возьми, хорошо, что есть в кино такие вот люди, как он, бесконечно влюбленные в свое дело, самоотверженные и смелые, готовые лезть хоть к дьяволу в зубы, лишь бы мы с вами, сидя в темноте зрительного зала, могли хоть на миг заглянуть сквозь светлое окно экрана в самые далекие уголки земного шара, где происходит что-нибудь важное, интересное, новое.
День клонится к вечеру, проходит час за часом, а по площади все идет вооруженный народ Кубы. Многие гости уже не выдержали и уехали отдыхать. Уехало большинство наших туристов и делегатов, но мы, несмотря на усталость, голод и жару, твердо решаем оставаться до конца. И мы оказываемся вознагражденными за терпение — самое интересное в этом празднике произошло вечером, после парада.
Шествие народной милиции заканчивается уже в сумерки. Вспыхивают прожекторы, и по радио объявляют, что сейчас на площадь будут доставлены остатки американской ракеты, упавшей на территории Кубы. Это одна из тех ракет, что, взлетая с мыса Канаверал, частенько взрываются в воздухе, обрушиваясь обломками в океан. На этот раз такой пентагонский «небесный гостинец» угодил на кубинскую землю, убив при падении крестьянскую корову. Как нам рассказывали, гаванские студенты притащили тушу убитой коровы к зданию посольства США и вдоволь пошумели под его окнами.
Издали слышится нарастающий гул толпы, и на площадь медленно въезжает тяжелый грузовик, натужно таща за собой длинную платформу, на которой лежит массивное и изрядно помятое цилиндрическое тело ракеты. Впереди на грузовике большая карикатура, изображающая гибель животного, а внизу под всей платформой протянуто красное полотнище с надписью: «Убийцы коров из Пентагона».
Вот она, ракета, или, вернее, то, что от нее осталось. И хотя она окрашена в этакий веселенький белый цвет, мы все, собравшиеся здесь на площади и на трибунах, необычайно остро ощущаем ее мрачный и черный смысл, невольно наводящий на размышления о новых Хиросимах и Нагасаки, о страшных грибах атомных и термоядерных взрывов.
И вдруг тут, на площади, на наших глазах происходит другой мощный взрыв, взрыв радости, народного ликования, разом сметающий все тревожные мысли и чувства, вызванные обломком американской ракеты. Едва грузовик с платформой останавливается под лучами прожекторов против правительственной трибуны, как огромная площадь у памятника Хосе Марти, опустевшая было после окончания парада, внезапно преображается. Мы видим, как слева и справа от площади, из примыкающих к ней улиц, с шумом катятся навстречу друг другу два темных людских вала. Это толпы народа, стоявшие по всему пути проходивших отрядов, теперь устремились сюда, на Пласа Сивика. Цепочки солдат и народных милиционеров, протянувшиеся в несколько рядов, под напором тысяч людей рвутся одна за другой, как тонкие нитки. Эти два стремительных бурных потока встречаются в центре площади, широко разливаются вширь и вдаль, доплескиваются до самого подножия трибуны и здесь, наконец, останавливаются.
И то, что издали казалось темными толпами, в свете прожекторов, заливающих площадь своими лучами, мгновенно превращается в огромное, необычайно красочное людское море, море светлых, смуглых и темных лиц, белозубых улыбок, пестрых шляп и шарфов, флажков и плакатов. Удивительно живописное, это море бурлит и кипит, охваченное веселой бурей, и шумит оглушительно и нестройно, пока мало-помалу в этом беспорядочном гуле не рождается возглас, который поглощает все остальное, подчиняет все звуки своему победительному железному ритму и слитно гремит над площадью, как удары могучего колокола:
— Фи-дель! Фи-дель!
А Фидель, радостный, возбужденный, видимо сам захваченный веселым порывом выплеснувшегося на площадь народа, словно и не замечает, что эти сотни тысяч людей твердят его имя. Он смеется, разговаривает с гостями на трибуне, дружески хлопает какого-то офицера по плечу, а потом, посторонившись, пропускает кого-то вперед, к микрофону. Мы видим знакомое лицо и жаркие глаза нашего друга Николаса Гильена. Толпа узнала поэта, и теперь над площадью гремит его имя:
— Ги-льен! Ги-льен!
— Революция — та же поэзия, — говорит Николас. — Хосе Марти был и поэтом и революционером. Фидель тоже поэт, и он написал самую великую поэму в истории Кубы. Эта поэма — из стали и роз.
Кубинцы любят поэзию, любят поэтический образ, и толпа отвечает Гильену новым шквалом восторга. А затем, притихнув, в сосредоточенном внимании, они слушают, как он читает свои стихи. За ним у микрофона появляется гостящий сейчас на Кубе Пабло Неруда — ему устраивают такую же горячую овацию, и, когда он заканчивает свое стихотворение словом: «¡Venceremos!» («Мы победим!»,) народ на лету подхватывает его, повторяя снова и снова. И то, что этот ночной митинг начался выступлением поэтов и стихами, придает всему происходящему особый, глубоко поэтический смысл и как бы наглядно подтверждает слова Гильена: «Революция — та же поэзия».
Опять гремит тысячеголосо имя Фиделя, и вот уже он, главный поэт нынешней Кубы, кидает в толпу первые как всегда пламенные и страстные, фразы своей речи. И тут мы делаемся свидетелями интересной сцены, вроде той, о которой однажды рассказала читателям французская писательница Франсуаза Саган в своих путевых очерках о Кубе.
Фидель только начал говорить, как вдруг стал накрапывать дождь. Пока еще редкие, но крупные капли падали с темного ночного неба. Было похоже на то, что вот-вот разразится сильный ливень — в зимнее время на Кубе это случается часто.
Фидель замолчал и в нерешительности посмотрел вверх, словно раздумывая, продолжать ли ему речь. И тогда толпа закричала весело и задорно, с какой-то непостижимой быстротой найдя нужную, общую для всех этих сотен тысяч людей фразу:
— Пусть мы будем мокрыми! Пусть мы будем мокрыми!
Он одобрительно кивнул и снова начал говорить. Но дождь явно усиливался. Внезапно из самой середины толпы раздались несколько высоких женских голосов.
— Фидель, надень плащ! — кричали женщины.
Этот возглас подхватили другие, и он, разрастаясь, понесся по всей толпе.
— Фидель, надень плащ! Фидель, надень плащ! — скандировала площадь.
Фидель нахмурился. Он не боялся дождя, этот могучий, богатырски сложенный человек. Но народ помнил, что в прошлом году у него было воспаление легких и он на время оказался прикованным к постели. Сейчас кубинцы не желали рисковать его здоровьем — в конце концов, оно уже не принадлежало ему одному, а было государственным достоянием.
— Фидель, надень плащ! — все громче и требовательнее кричала толпа.
Он поднимал руку, тщетно стараясь успокоить народ, безуспешно пытался продолжать речь — его никто не слушал. Наконец он все же улучил момент, его звучный голос вклинился в этот шум, и казалось, оратор снова овладел слушателями.
— В жизни народа бывают такие моменты...
Так значительно и веско произнес он эти слова, таким сильным, горячим чувством было насыщено каждое из них, что толпа сразу притихла – всем показалось, что Фидель скажет сейчас нечто необычайно важное.
— …такие моменты, когда под угрозой находится все — его свобода его судьба, его завоевания, — продолжал Фидель. И вдруг, как бы разом сбросив всё напряжение своей речи, он уже совсем по-другому, тоном мягкой дружеской укоризны, неожиданно закончил: — Ну что могут значить рядом с этим несколько капель дождя?!
Он замолчал, и короткое мгновение над площадью стояла какая-то недоуменная тишина. Но в следующий момент все поняли, что он обманул их и не хочет сказать ничего важного, а просто упрямится и не хочет выполнить требование народа. И толпа уже не закричала, а заревела во всю мощную тысячеголосую глотку:
— Фидель, надень плащ! Фидель, надень плащ!
В этом возгласе теперь были уже сердитые нотки, но все же, как и раньше, в нем больше всего звучало веселое, молодое озорство. В нем как бы слышалось: «Ах так?! Ты упрямишься, ты споришь с народом?! Хорошо же, сейчас мы тебе покажем, кто из нас сильнее!»
Силы были явно неравными — один против двухсот или трехсот тысяч. Фидель понял, что ему придется подчиниться, — его не стали бы слушать. Он пожал плечами и примирительно сказал:
— Ну хорошо, не будем спорить, я надену!
Из группы людей на трибуне позади него протянулись чьи-то руки и набросили ему на плечи армейскую плащ-накидку. Толпа одобрительно зааплодировала, торжествуя свою победу. К счастью, дождь прекратился через несколько минут, и, когда вскоре плащ упал с плеч Фиделя, его уже не прерывали.
То есть, конечно, его прерывали все время — здесь никогда не слушают выступающих молча. Я уже говорил, что Фидель Кастро превосходный оратор, но надо добавить, что и аудитория у него такая, которой может позавидовать любой государственный деятель. Пылкие, темпераментные кубинцы как порох вспыхивают от малейшей искры. Они очень чутко и остро реагируют на каждую мысль Фиделя, и его речь всегда является своеобразным диалогом между ним и слушателями.
Он говорит о завоеваниях революции, и толпа в радостном упоении скандирует свое неизменное: «¡Patria о muerte!» Он упоминает об антикубинской политике Вашингтона, и площадь отвечает как один человек: «¡Cuba — si, yankis— no!» — возгласом, в котором звучит не столько вызов, сколько счастливое ощущение своей свободы и самостоятельности и своих сил, способных отстоять эту свободу. Даже грозное «¡Paredón!», адресованное террористам, в устах этой радостной толпы кажется лишенным всякого оттенка жестокости.
Нас всегда поражала быстрота реакции такой многотысячной толпы на слова, брошенные оратором. Толпа не только отвечала ему привычными лозунгами, но и фразами, рожденными тут на месте, мгновенно и неожиданно.
Фидель говорит о террористах, о том, что правительство до сих пор было слишком снисходительным и не применяло к ним смертной казни. Возмущенно зашумевшая толпа сразу же твердит в один голос: «¡Ahora — si! ¡Ahora — si!» («Теперь —да! Теперь — да!»), требуя суровых мер против контрреволюции.
— Поднимите руки те, кто работают! — говорит Фидель, и над площадью вырастает лес разноцветных рук.
— Вот против этих ваших рабочих рук они кидают свои бомбы, — восклицает он, и вслед за раскатами «¡Paredón!» рождается в толпе новый рифмованный лозунг, который все весело скандируют, несмотря на его вовсе не веселый смысл:
— ¡Fidel campeón — prepara paredón! (Фидель чемпион — он приготовляет «стенку» (То есть расстрел для террористов.)
Рядом со мной на гостевой трибуне стоит пожилая американская туристка из Чикаго. Ее глаза блестят молодо и жарко, она размахивает кубинским флажком и вместе со всей толпой неистово кричит «¡Venceremos!», захваченная волной всеобщего восторга.
Здесь, на трибуне, довольно много американцев — сейчас в Гаване находится несколько туристических групп из США. Лишь отдельные из этих туристов с подчеркнутой холодностью, молчаливо наблюдают за тем, что происходит на площади. Подавляющее большинство приезжих держит себя совсем иначе. Это — истинные друзья Кубы, приехавшие разделить с ней радость народного праздника, люди, верные свободолюбивым традициям Вашингтона, Линкольна и Рузвельта, всей душой сочувствующие борьбе кубинцев. Это они на днях добровольно отдали свою кровь для переливания гаванцам, раненным во время взрыва в кафе «Флогар» бомбы с клеймом «Made in USA». Это они сейчас, как и все, горячо аплодируют словам Фиделя, вместе с народом пылко скандируют лозунги свободной Кубы и, наверно, с невольной неловкостью смотрят на остатки американской ракеты на грузовике.
Впрочем, я ошибаюсь — на ракету уже не смотрит никто, о ней давно забыли. Затопившая все вокруг веселая красочная толпа словно поглотила этот железный обломок, он сразу стал невидным, незаметным, будто утонул в волнах радости, то и дело перекатывающихся по площади.
В тот вечер Фидель говорил часа три подряд, и содержание его речи было очень важным и острым. Он сообщил народу о введении в силу суровых законов против террористов и твердо пообещал, что в этом году Куба полностью покончит с внутренней контрреволюцией. Он говорил о связях контрреволюционеров с американскими дипломатами на Кубе и о том, что посольство США в Гаване несоизмеримо велико по сравнению с кубинским в Вашингтоне. Революционное правительство, — заявил Фидель, — требует от Соединенных Штатов, чтобы численность обоих посольств была уравнена. Как известно, это требование в дальнейшем было использовано правительством Эйзенхауэра в качестве предлога для новых враждебных действий против Кубы.
Митинг кончился уже после десяти. Мы провели на площади двенадцать часов подряд без обеда и без ужина и теперь только мечтали добежать до ближайшего ресторана, чтобы наскоро перекусить.
Веселая, возбужденная праздником толпа рекой текла по улицам, ведущим к центру. Мы влились в эту толпу, прибавили шагу и уже увидели вдали неоновую вывеску желанного ресторана, как вдруг меня окружила шумная хохочущая стайка девушек в гимнастерках народной милиции — видимо, студенток Гаванского университета.
— ¿Americano? ¿Americano? — наперебой спрашивали они, тыча в меня пальцами.
Дома и я и мои друзья всегда считали, что у меня типично русская внешность. Но почему-то на Кубе из всей нашей делегации только одного меня всюду принимали за американца из США. Черный, смуглый Хамид Гулям вообще выглядел вылитым кубинцем, и ему порой не верили, когда он говорил, что живет в Советском Союзе. Темноволосый и сероглазый молодой украинский поэт из Львова Митя Павлычко имел довольно интернациональную внешность. А я, как блондин с голубыми глазами, для кубинцев вполне подходил под распространенный тип англосакса — русский же тип был им слишком мало известен.
— ¿Americano? — приставали девушки.
— ¡No! ¡Soy ruso! (Нет! Я — русский!) — ответил я.
— ¡Ruso, ruso! — радостно зашумели они, но уже через минуту стали смотреть на меня с очевидным недоверием. Они явно подозревали, что я чистокровный североамериканец, но, учитывая сегодняшнюю политическую конъюнктуру, испугался и выдаю себя за русского.
— Ну тогда спойте с нами: «¡Cuba — si, yankis — no!» — внезапно предложила одна из девушек, и ее подруги со смехом захлопали в ладоши, вполне одобряя такую проверку моей национальной принадлежности.
«¡Cuba — si, yankis — no!» — это не только популярный лозунг, но и припев песни, которую сейчас очень часто поют на Кубе. Песня была веселой, мелодичной, девушки — симпатичными и озорными, да и содержание припева меня вполне устраивало, и я с удовольствием присоединился к этому звонкому хору. Только тогда девушки поверили, что я действительно русский, и начали заинтересованно расспрашивать нас. Они готовы были простоять тут сколько угодно, но мы объяснили, что умираем с голоду, и они с хохотом отпустили нас и долго махали вслед руками.
Конечно же будь на моем месте американец, ему тоже не грозило бы ничего, кроме веселого разговора и шуточек по адресу правителей из Вашингтона. Даже в самое напряженное и опасное время ежедневного ожидания высадки войск США я видел, как вполне приветливо и дружелюбно встречают кубинцы американских туристов, и никогда не слышал о каких-либо враждебных выпадах против них. На Кубе есть твердая и устойчивая ненависть к американскому империализму, но нет ненависти к американскому народу. Можно не сомневаться, что эти два народа-соседа были бы большими и искренними друзьями, если бы правящие круги США отказались от попыток навязать свою волю Кубинской республике и не мешали бы кубинцам строить свою новую, свободную жизнь.

По кубинской земле

— Вы еще не ездили в провинции? — спрашивали нас в Гаване. — Ну, тогда вы не знаете нынешней Кубы. Кубинскую революцию нельзя понять и почувствовать, если не побываешь в провинциях.
И вот наконец наше путешествие начинается. Нам предстоит на машине покрыть больше двух с половиной тысяч километров от Гаваны до Сантьяго — столицы восточной провинции Ориенте — и обратно; побывать в крупных и маленьких городах, в деревнях и рабочих поселках, в горах Сьерра-Маэстра, словом, проехать почти вдоль всего острова, от края и до края его.
Мы покидаем Гавану в очень тревожное время. Накануне стало известно, что правительство Эйзенхауэра разорвало дипломатические отношения с Кубинской республикой. Вашингтон предписал многим гражданам США покинуть Кубу, и сегодня утром в вестибюле отеля мы видели горы чемоданов и по-дорожному одетых американцев.
Сейчас угроза нападения на Кубу стала как никогда ощутимой и близкой. На Гаванской набережной кроме пулеметов появились и артиллерийские орудия, поставленные в промежутках между домами и тоже обложенные мешками с песком. На улицах кубинской столицы прохожих останавливают девушки из народной милиции и спрашивают: не согласится ли сеньор дать немного своей крови, которая понадобится для переливания раненым в будущих боях? Патрули и дозоры на улицах заметно усилены.
Прошлую ночь мы, признаться, спали тревожно и чутко. Раза два звук дальнего взрыва будил меня, и я, выйдя на балкон, вглядывался в темноту, в сторону невидимого во мраке океана — не взблескивают ли там знакомые по фронту вспышки орудийных выстрелов. Но пока что все оставалось спокойным, а «взрыв», видимо, был просто хлопком автомобильной камеры, лопнувшей где-нибудь на узкой гулкой улочке Гаваны. Утром товарищи из нашего посольства заколебались — стоит ли нам уезжать в такой тревожный момент. Потом все-таки решили поездку не откладывать, но попросили нас составить ее приблизительный календарный график — где и когда именно мы будем находиться.
Итак, наше путешествие началось. Первые дорожные впечатления тоже не были успокаивающими. Уже в нескольких десятках километров от Гаваны наша машина несколько раз вынуждена была притормаживать, объезжая группы солдат, работавших на шоссе. Солдаты долбили в асфальте глубокие четырехугольные лунки, и смысл их работы был ясен — лунки предназначались для противотанковых мин. Каждый мост на дороге строго охранялся, и часовые останавливали проезжающие машины, проверяя документы пассажиров.
Время от времени шофер включал автомобильный радиоприемник, и тогда мы слышали призыв ко всем кубинцам: непрерывно следить за новостями, передаваемыми по эфиру, — в связи с опасностью, грозящей стране, все радиостанции Кубы перешли на круглосуточную работу. Каждые десять — пятнадцать минут передачи по радио прерывались, и в эфире звучала яркая, красивая мелодия «Гимна 26 июля», а потом на фоне уже затихающей музыки раздавался низкий грудной голос Виолетты Касальс — широко известного на Кубе радиодиктора.
— Говорит радио свободы, говорит Куба — свободная территория Америки! — начинала она, и с каждым словом голос ее все больше набирал силу и полнился напряженным, кипящим чувством. — Братья Америки! Свободные люди всех континентов! Куба не сдастся! Куба не подчинится! Пусть снова и снова звучит во всех уголках мира наш лозунг: «Родина или смерть! Мы победим!»
То был мужественный и решительный, тревожный и призывный голос всего кубинского народа. Его нельзя было слушать без глубокого волнения, с набатной силой звучал он в эти дни над обеими Америками, над всем миром.
Но, пожалуй, этот первый день нашего путешествия был единственным столь тревожным днем. Правда, опасность, нависшая над страной, и в дальнейшем не уменьшалась, но мы просто привыкли и к часовым у мостов, и к саперам на шоссе, и к голосу Виолетты Касальс, как привык весь народ Кубы жить и трудиться в этой атмосфере постоянной готовности отразить нападение врага. И если эта обстановка тревоги вовсе не угнетала кубинцев, не могла омрачить их счастливого и радостного настроения, если они повсюду продолжали работать с прежней веселой энергией, то и мы вскоре стали меньше думать о возможных трагических событиях и целиком отдались тем интересным обильным впечатлениям, которыми щедро наделяло нас на каждом шагу путешествие по острову. Ежедневно десятки любопытных встреч помогали нам лучше и глубже понять характер кубинского народа, дух и стиль жизни нынешней Кубы, а каждый новый километр дороги все ярче раскрывал перед нами красоты этой солнечной, зеленой, поистине благодатной страны.
Широкое шоссе, которое вывело нас из Гаваны, сначала долго тянулось вдоль берега океана, то подходя совсем близко к воде, то отклоняясь в сторону. Берег поднимался невысоким каменистым уступом, и о него с силой разбивались мощные океанские валы, чередой набегающие из синей дали, так что по всей длине прибрежной полосы, сколько видел глаз, здесь и там то и дело красиво взлетали вверх, словно вскинутые взрывом, высокие белые столбы водяных брызг. Иногда этот берег становился совсем пологим, песчаным, и тогда мы нередко видели огороженные и хорошо оборудованные пляжи, но... без купальщиков. Кубинцы не купаются в зимние месяцы, хотя температура воды в океане и в эту пору достигает двадцати градусов.
За городом Матансас — столицей провинции того же названия — шоссе отошло от морского берега и свернуло в глубь острова. Перед нами потянулся типичный кубинский пейзаж — слегка всхолмленная равнина с разбросанными вокруг королевскими пальмами.
Королевская пальма — царица кубинской природы. Ее встречаешь повсюду — и на улицах городов, и в полях, и в горных районах, и на морском берегу — то в одиночку, то небольшими купами, а то и целыми пальмовыми рощами. Это очень высокое и идеально прямое дерево отдаленно напоминает нашу сосну, только ствол у королевской пальмы не красноватый, а серовато-белый и такой ровный, словно кто-то старательно обмазывал его цементом. Часто попадалось и другое дерево, с широкой, как бы приплюснутой, иногда ровно закругленной наверху кроной; по форме оно походило на итальянскую сосну — пинию, но было лиственным, а не хвойным. Мы никак не могли выяснить названия этого дерева, сколько ни спрашивали: кубинцы отвечали каждый по-своему — один утверждал, что это кубинский дуб, другой произносил какое-то мудреное испанское слово, и между ними всегда поднимался горячий и долгий спор. Так оно и осталось для нас безымянным, это дерево.
Несколько раз с обеих сторон дороги вставали могучие деревья с густой, дочерна темной листвой, смыкающиеся своими кронами. Мы ехали в прохладном зеленом полумраке туннеля из благородного лавра, того самого лавра, которым издревле венчают поэтов и который растет также у нас в Крыму и на Кавказе, только в виде кустов.
А по бокам шоссе все время тянулись возделанные поля, плантации, сады. То зеленели непролазные заросли мощных широколистых бананов, то ровными рядами уходили вдаль низенькие кустики хлопчатника, усеянные, как хлопьями снега, раскрывшимися коробочками, то вставали невысокие рощи апельсиновых или мандариновых деревьев, густо осыпанные солнечно яркими плодами, — это созрел уже второй урожай 1960 года.
Но чаще всего вдоль дороги зеленой стеной выше человеческого роста стоял сахарный тростник «канья», как называют его на Кубе. «Канья» для кубинцев то же, что «хлебушек» для русского крестьянина, «жито» для украинца и «пахта» (хлопок) для узбека. Это — «сладкое золото», трудовой пот, а в прошлом и кровь кубинского народа.
Когда я уезжал из Москвы, один из моих друзей просил привезти ему на память с Кубы хотя бы небольшой кусочек сахарного тростника. Казалось, нет ничего легче — остановить машину у обочины шоссе, перепрыгнуть через кювет, подлезть под колючую проволоку, которой тщательно огорожена каждая плантация, и срезать любой суставчатый стебель, какой понравится. Но не тут-то было. Сопровождавшие нас кубинцы из Института дружбы каждый раз, как я собирался срезать тростник, всегда находили какой-нибудь предлог и уговаривали меня отложить это. Только уже в самом конце нашего путешествия, когда я, обеспокоенный тем, что не выполню просьбу друга, стал настаивать, мне объяснили, в чем дело. Оказывается, одна из самых распространенных диверсий, которые совершают агенты контрреволюции на Кубе, — это поджог плантаций сахарного тростника. Поэтому кубинские крестьяне очень зорко и бдительно охраняют поля. Если заметят, что незнакомый человек хозяйничает на поле, может подняться тревога, а кубинцы, как известно, народ горячий и почти никогда не расстаются с оружием, — кто его знает, как обернется моя невинная затея.
Потом удалось достать кусочек «канья» совсем безопасным путем — просто купить его в лавочке, где из сахарного тростника машинкой выжимают приторно сладкий сок, который кубинцы очень любят.
Пожалуй, особенно разнообразен пейзаж провинции Ориенте. Здесь и высокие обрывистые скалы, о подножия которых с ревом бьются океанские пенистые валы в окрестностях Сантьяго, и пологий болотистый берег, покрытый мангровыми зарослями неподалеку от рыбачьего городка Мансанильо, и крутогорбые зеленые холмы в предгорьях Сьерра-Маэстры, и сама эта Сьерра — нагромождение могучих округлых гор, мохнатых от густых лесов, — от вершин до глубоких ущелий они плотно укутаны в непролазные чащи буйной растительности. А до того, как попадешь в горы, долго едешь по бескрайней словно море саванне — почти безлесной и гладкой, как стол, равнине, где там и сям блестят озерца воды на рисовых полях.
Здесь, на этой равнине, мы видели удивительные по своей красоте закаты. Солнце садилось по-зимнему рано и, склонившись к горизонту, как-то очень быстро исчезало, словно проваливалось куда-то. Тотчас дальние горы, извилисто вырисовывающиеся над юго-западным краем равнины, окрашивались в мягкий синевато-серый цвет, и такими же бледно-синеватыми становились повисшие над их вершинами легкие облака, так что они неразличимо слились бы с горами, если бы не светлая полоска неба между ними. А на небе уже начиналась игра красок, но не ярких и броских, как летом, а тонких, пастельно-мягких тонов с почти незаметными переходами от красновато-оранжевого до необычайно нежного сиреневого, заливающего почти половину небесного простора. Потом так же быстро краски блекли, выцветали, сквозь них начинали просверкивать первые искорки звезд, и сразу, неспешно густела ночная темнота.
Ежедневно наш стремительный «кадиллак» глотал новые и новые сотни километров кубинской земли. Мы ночевали в столицах провинций — Санта-Кларе, Камагуэе, Сантьяго, больших городах, многолюдных и торговых. Днем делали короткие остановки в маленьких провинциальных местечках с единственной улицей, по которой и пролегает шоссе. В полуденную жару эта улица обычно пустынна, а одноэтажные каменные домики с решетками на окнах, изнутри задернутых шторами, кажутся необитаемыми. Только в середине улицы, где обязательно находится бензиновая станция, два-три бара и кафе, сидят на какой-нибудь тенистой веранде за бутылкой пива с десяток местных жителей, да стайка мальчишек у дороги с любопытством глазеет на проезжающих.
Но как бы ни было мало такое местечко, жители его твердо считают себя горожанами и очень гордятся своим городом. Видимо зная об этих чувствах местных кубинцев, наш шофер Карлос иногда, притормозив машину в начале улицы, не без скрытого ехидства спрашивал случайного прохожего:
— Как называется этот знаменитый город?
И прохожий с явной неприязнью, сдерживаясь, наверно, только потому, что замечал в машине иностранцев, отвечал на этот вопрос. Если же Карлос был мрачен, он спрашивал с грубоватой прямотой!
— Как проехать к центру вашей деревни?
И тогда уж обязательно ему раздраженно возражали, что это не деревня, а город.
В самом деле, старая кубинская деревня сильно отличается от города уже хотя бы тем, что она деревянная, а не каменная.
Митя Павлычко, большой патриот своей родной республики, уверял нас, что кубинская деревня очень похожа на украинское село. Может быть, и впрямь крутые крыши деревенских домов на Кубе, крытые пальмовыми листьями, напоминают соломенные стрехи наших хаток на Украине. Но зато сами дома никак не схожи с выбеленными украинскими мазанками — они сколочены из пальмовых досок, и стены у них серые, как у рубленых крестьянских изб где-нибудь в северных областях России.
Во всем остальном кубинские деревенские дома резко отличаются от жилищ наших крестьян. Ведь на Кубе никогда не бывает холодно, и крестьянской семье не приходится думать ни об отоплении, ни о вентиляции жилища — дом, по существу, нужен только, чтобы переночевать да укрыться от короткого сильного дождя.
В горах Сьерра-Маэстра мы осмотрели типичный крестьянский дом, стоявший особняком на холме у дороги, под высокой королевской пальмой. По нашим представлениям, это был даже не дом, а скорее полутемный сарай, без окон и дверей. В стенах его просто прорублены две прямоугольные дыры — одна для входа, остающаяся постоянно открытой, а другая вместо окна, без рамы и не застекленная, а только завешенная каким-то одеялом, чтобы защитить помещение от жарких солнечных лучей. В прохладном полумраке смутно виднелись какие-то широкие ложа — не то нары, не то кровати, — словом, и эта единственная комната была почти пустой. Вся жизнь семьи проходила снаружи, под большим навесом из тех же пальмовых листьев, пристроенным к дому со стороны входа и открытым с трех сторон.
Под навесом стояли деревянные скамьи и стол, на котором хозяйка дома, пожилая мулатка, мать десяти детей, готовила обед. Рядом вертелась потешная девочка лет трех, нагишом, с перепачканной мордочкой. В стороне серьезный, солидно державшийся мальчик лет десяти с крестьянской степенностью рубил широким ножом «мачете» — хворост. Взрослые дети вместе с отцом ушли в поле, на работу.
Здесь же под навесом находился и очаг — большой, неглубокий четырехугольный ящик, сколоченный из досок и поставленный на четыре деревянные ножки. Ящик был доверху полон золой, а в самом центре его горел огонь, и на двух стоявших ребром кирпичах кипела объемистая кастрюля. Под очагом, сбившись в кучу и блаженно похрюкивая, лежали четыре черно-белые свиньи: на Кубе почти все свиньи такие — черные с белыми пятнами.
Примерно такие же домики видели мы и в других деревнях Кубы. Но рядом с этой старой, еще господствующей на острове деревней уже возникают красивые, благоустроенные крестьянские поселки, которые сейчас быстро растут на землях всех кубинских провинций. Эти поселки строятся для крестьян, вступивших в сельскохозяйственные кооперативы.
Рядом с крестьянами-единоличниками, которые после революции вздохнули свободно, получив долгожданную землю, рядом с государственными имениями, созданными на базе крупных владений бывших помещиков-латифундистов, на Кубе за прошлый год возникло много сельскохозяйственных кооперативов, главным образом занимающихся выращиванием сахарного тростника. Крестьяне охотно вступают в кооперативы — их привлекают и выгоды совместной обработки земли, и тракторы, и другие машины, которые государство дает туда в первую очередь, и новые удобные жилища в кооперативных поселках.
В одном из таких строящихся поселков провинции Лас-Вильяс мы побывали в самом начале своего путешествия.
Выехали мы туда из города Санта-Клары уже во второй половине дня, когда солнце клонилось к закату. Нам сказали, что кооператив неподалеку и мы успеем добраться туда до темноты.
Шофер не знал дороги, и ему приходилось то и дело останавливать машину и справляться у прохожих. Вскоре пришлось свернуть с шоссе на узкий проселок, проложенный прямо через крутые холмы. Наш «кадиллак», привыкший к гладкому асфальту, стало ощутительно потряхивать. По пути попалась одна деревня, через полчаса вторая, и в обеих нас уверяли, что до кооператива остается каких-нибудь три километра. А между тем солнце уже село и быстро спускалась ночь.
В третьей деревне, где мы остановились на площади у магазина, выяснилось, что до кооператива оставались все те же три километра. Но тут у нас появился неожиданный провожатый. Около магазина стоял маленький автомобиль с задранным капотом, в моторе копался человек явно городского вида. Узнав, что мы из Советского Союза, он очень оживился и заявил, что сам проводит нас в кооператив, до которого и, по его словам, оставались те же неразменные три километра. Он опустил капот, сел в машину и поехал впереди нас.
Уже стояла непроглядно темная ночь. Малолитражка нашего провожатого поднимала густые облака пыли, плотно клубившиеся в свете фар «кадиллака». Холмы, через которые тянулся проселок, стали еще круче, и наша машина то, с трудом притормаживая, сползала куда-то глубоко вниз, то с натугой взбиралась по откосам.
Несколько раз в лучах фар мы замечали небольшие группы вооруженных людей, стоявших у края дороги. И хотя мы не говорили об этом, вероятно, каждому из нас стал вспоминаться разговор за сегодняшним обедом в Санта-Кларе. Обедавшие с нами друзья, узнав о намеченной на сегодня поездке в кооператив, посоветовали нам вернуться в город засветло — в том районе, как они сказали, действуют банды террористов. Теперь вооруженные люди около дороги невольно наводили нас на мрачные размышления.
В машине установилось какое-то тревожное, напряженное молчание. Даже наш шофер Карлос перестал шутить и с явным беспокойством косился вбок всякий раз, как мы проезжали мимо людей с автоматами и винтовками.
Мы проехали уже пять раз по три километра, а кооператива все не было. Сквозь пыль как сигнал опасности краснел хвостовой огонек машины нашего добровольного провожатого. Куда он нас ведет и кто он такой? Он сказал, что живет в соседнем городке, больше мы ничего о нем не знали.
Дорога резко повернула в сторону и полезла куда-то вверх. У самого поворота лучи фар выхватили из темноты еще одну кучку людей с оружием. Нам что-то крикнули вслед, знаками пытались нас остановить, но мы пролетели мимо. Обе машины выбрались наконец на ровное место и остановились.
Ночь была звездная, но очень темная. Справа вдоль дороги тянулся смутно различимый длинный ряд невысоких строений, вероятно необитаемых — ни в одном из них не было света. Слева, теряясь в темноте, раскинулся какой-то пустырь.
Провожатый объяснил нам, что вот это и есть строящийся поселок кооператива. На наш вопрос: «А где же люди?» — он ответил, что они в деревне за несколько километров отсюда. Вокруг не было ни души, и все выглядело довольно мрачно и тревожно. Вдобавок Карлос заявил, что у него кончился бензин.
Откуда-то из темноты подошли двое, настороженно разглядывая нас. Один сейчас же ушел назад, в темноту, а другой как-то сдержанно и неохотно начал отвечать на наши вопросы. Он оказался рабочим со стройки и не был местным жителем.
Прошло несколько долгих минут. И вдруг вокруг нас появились люди с оружием. У одних винтовки или автоматы были за плечами, другие держали их в руках как бы наизготовку. Они вынырнули как-то внезапно из ночного мрака и обступили нас со всех сторон, внимательно приглядываясь. Ни один из них не носил гимнастерки народной милиции — все были в обычной гражданской одежде, и это тоже казалось странным.
Наш провожатый стал объяснять им, кто мы такие. Но прежде чем он кончил говорить, к нам подошли еще несколько вооруженных людей, и все расступились, пропуская вперед невысокого, плотного человека в сомбреро, — видимо, он был начальником. Выслушав провожатого, он помолчал, раздумывая.
— Сеньоры! —обратился он к нам. — Я надеюсь, вы извините меня, но я должен проверить ваши документы.
Это было сказано очень вежливо и достойно, но вместе с тем твердо и требовательно.
И мы вдруг почувствовали, как спокойная строгость человека в сомбреро разом уничтожила все наши тревоги и опасения. Стало ясно и очевидно, что мы попали к друзьям и что эти люди — вооруженные крестьяне, охраняющие свои поля и свое достояние от возможных покушений врагов. Со вздохом облегчения мы полезли в карманы за удостоверениями личности, выданными нам кубинскими властями.
Вспыхнул электрический фонарик, и при его свете начальник внимательно прочитал мой документ.
— Благодарю вас, сеньор, — так же достойно сказал он, возвращая мне удостоверение. — А кто вы, сеньор? — обратился он к нашему провожатому.
— Просто путешественник, — ответил тот и тоже показал свой документ. А мы впервые с благодарностью подумали, что этот путешественник, которого дома, наверно, ждет семья, ночью сделал большой крюк в несколько десятков километров по небезопасному району) чтобы только показать нам, советским гостям, дорогу в кооператив.
— Сеньоры! — обратился к нам начальник с некоторой торжественностью в голосе. — Мы всегда рады хорошим гостям, но у нас на Кубе трудное время, и, я надеюсь, вы не обиделись, на меня за эту проверку. Всякие люди встречаются ночью, и мы привыкли быть осторожными. Мы к вашим услугам, сеньоры, и готовы ответить на ваши вопросы и показать все, что вы пожелаете.
Он рассказал нам, что в кооперативе строится поселок — 167 домов. Каждая крестьянская семья получит отдельный домик со всеми удобствами. Семье из двух человек будет предоставлен небольшой домик в две комнаты, не считая просторной столовой и кухни (как нам объяснили, на Кубе столовая считается подсобным помещением). Семья из семи человек получит четырехкомнатный дом.
Кроме жилых домов в поселке будут построены школа, клиника, клуб, большой магазин и отдельный дом для собраний. Строительство идет очень быстро, и к лету крестьяне оставят свою старую убогую деревню и переселятся в новые жилища.
Было жаль, что ночная тень помешала нам увидеть этот новый поселок. Но нас все же повели в ближайший домик, который мы осмотрели при свете электрического фонарика. Яркий лучик проворно скользил по недавно оштукатуренным стенам. Мы с трудом представляли себе, что перед нами крестьянское жилище. Комнаты просторные, с большими окнами, с высокими потолками, в доме электрическое освещение, водопровод, канализация, душ. Словом, в этом доме не было ничего похожего на старые избы кубинских крестьян, вроде той, что позже мы увидели в Сьерра-Маэстре.
Мы с интересом расспрашивали человека в сомбреро, который оказался начальником вооруженной охраны и одним из членов кооператива. Он отвечал на наши вопросы необычайно четко, лаконично, без лишних слов, как-то по-военному, и мы решили, что он, вероятно, бывший солдат. Кто-то из нас спросил, часто ли тут появляются банды контрреволюционеров.
— Нет, сеньор, очень редко, — ответил начальник охраны. — Ведь они нас боятся, а мы — начеку.
Митя Павлычко поинтересовался, довольны ли члены кооператива своим председателем, и начальник с тем же серьезным достоинством кивнул головой:
— Да, сеньор! Это наш хороший друг и брат.
Так, по-солдатски, он отвечал на все наши вопросы, обязательно прибавляя «Да, сеньор!» или «Нет, сеньор!»
Пока мы осматривали дом, Карлос успел договориться с начальником охраны, и его снабдили бензином из запасов кооператива. Мы оставили на память крестьянам несколько московских сувениров, поблагодарили их и нашего добровольного провожатого и отправились в обратный путь уже без всякой тревоги и опасений.
Потом мы не раз видели при дневном свете такие же строящиеся кооперативные поселки во многих других районах острова. Некоторые только строились и выглядели серыми неоштукатуренными коробками, другие были почти готовы, третьи заселены, и уж тогда эти ряды светлых, нарядно окрашенных домиков под плоскими крышами выглядели очень весело и приятно для глаза. Правда, пока что почти все эти поселки стоят на голом, лишенном всякой растительности месте, но земля тут благодатная, и пройдет год-другой, все дома укутаются в густую зелень садов, запестрят цветники в палисадниках, и новые уютные, удобные и богатые сельскохозяйственные городки окончательно вытеснят прежние серые и бедные деревни.
В начале 1961 года, когда мы были на Кубе, там уже строилось сто кооперативных городков. Всего же их намечено построить больше шестисот. Говорят, в разработке типовых проектов новых домов для деревни принимал активное участие Фидель Кастро.
Поскольку мы могли судить, кубинская деревня, несмотря на тревожную обстановку того времени, жила
130 полнокровной трудовой жизнью. Начиналась уборка урожая, и на полях было многолюдно, хотя иногда мы замечали, что среди работавших преобладают женщины и подростки — большинство мужчин в эти дни ушло в народную милицию. Достаточно было понаблюдать за движением на дорогах, чтобы воочию увидеть плоды трудовой деревенской страды.
Вообще на Кубе очень оживленные дороги, особенно главное шоссе, протянувшееся вдоль всего острова. Вереницы разномастных и разнотипных легковых автомобилей, юркие военные джипы несутся со скоростью чуть меньше или чуть больше ста километров в час. Почти так же быстро мчатся тяжелые грузовики. Они перевозят главным образом сельскохозяйственные продукты — горы овощей, гигантские гроздья бананов, ящики с мандаринами. Но больше всего нам встречались огромные автофургоны с высокими бортами, доверху набитые сочно-зелеными стеблями только что срезанного сахарного тростника. И почти всегда на борту этих фургонов стояли четыре буквы «INRA». Эти же буквы начертаны на кузовах могучих бензовозов, которые тоже то и дело с басистым гулом проносились по шоссе.
ИНРА — это Национальный институт аграрной реформы. Но функции этой организации значительно шире ее названия, и в жизни Кубинской республики ИНРА играет сейчас очень важную роль. Именно этот институт проводил национализацию земель помещиков и иностранных компаний, выплачивая собственникам компенсацию, именно он ведает распределением земли среди крестьян, организацией кооперативов, сельским строительством, закупкой сельскохозяйственной продукции, снабжением деревни необходимой техникой, организацией так называемых «народных магазинов» для продажи населению необходимых товаров и т. д. В ведении института находится и промышленность (вопросы ее технической реорганизации, создания новых предприятий, учет и сбыт производственной продукции) и вся торговля в стране. Словом, ИНРА — руководитель и организатор всей экономики Кубы, рачительный и бережливый управляющий хозяйством острова.
Во главе этого мощного и столь многостороннего учреждения стоит один из видных революционеров и соратников Фиделя Кастро — Нуньес Хименес. На одном из приемов во дворце президента в Гаване нас познакомили с этим человеком — худощавым и чернобородым, с пристальным взглядом внимательных глаз, с приветливым интеллигентным лицом. Нуньес Хименес — видный кубинский ученый-географ, доктор наук, большой знаток своей родной страны, недавно ставший также почетным доктором географических наук МГУ. Его труд по географии Кубы получил широкую известность и горячее признание читателей. Это была страстная и острая по содержанию книга, и Батиста приказал изъять и сжечь ее. Автору тоже грозила расправа, но он уже был вместе с Фиделем в Сьерра-Маэстре. В годы революции он стал одним из выдающихся военных организаторов борьбы за свободу. И, конечно, в мирное время именно он, так хорошо знающий природу и экономику Кубы, должен был возглавить нелегкое дело руководства народным хозяйством страны. Ученый и военачальник, он показал теперь себя необычайно энергичным, дальновидным и способным хозяйственником' крупного масштаба.
Мы мчались по дорогам Кубы все дальше и дальше на восток, и наши спутники — кубинские друзья старались как можно шире и разностороннее показать нам жизнь их родного острова.
Сопровождавшие нас сотрудники Института дружбы с народами зарубежных стран, должность которых не очень понятно, но звучно называлась «координатор», несколько раз менялись, по мере того как мы переезжали из одной провинции в другую. Из них нам особенно запомнился Мигель, молодой координатор провинции Ориенте, пробывший с нами всю вторую половину нашего путешествия. Он носил необычную для Кубы и вызывавшую всеобщее удивление фамилию Порталин-Пампин, доставшуюся ему от отца-итальянца и матери-француженки. Несмотря на молодость — ему было лет 25, он оказался превосходным и умным организатором, а в характере его явственно ощущалась та особая, почти аскетическая и непримиримая истовость революционера, какой отличаются сейчас многие кубинцы.
Но бессменным нашим спутником от начала и до конца пути был шофер Карлос, большой мастер своей профессии и хороший, веселый товарищ.
В поездках по зарубежным странам, когда приходится подолгу пользоваться автомобилем, шофер обычно становится для тебя верным другом, и о нем потом долго вспоминаешь. Мне сейчас хорошо помнится и пожилой, солидный «Пишту бача» (дядя Пишту), с которым довелось проехать не одну сотню километров по Венгрии в 1958 году, и могучий красавец Данаил, возивший нас летом 1959 года по горным дорогам Болгарии, и весельчак пражанин Вацек — бок о бок с ним на переднем сиденье я совершил чудесную поездку по всей Чехии и Моравии.
Карлос тоже был запоминающейся и весьма колоритной фигурой. Высокий, вернее даже длинный, очень худой, с таким же худощавым и острым лицом, он чем-то походил на Дон-Кихота. Худоба никак не вязалась с его грандиозным аппетитом — он ел много, «с душой». Стоило нам задержаться в пути и вовремя не позавтракать или не пообедать, как Карлос становился мрачным и угрюмым и заявлял, что он просто умирает от голода. В промежутках между завтраком, обедом и ужином, всякий раз, когда приходилось останавливаться для заправки машины, он ухитрялся перехватить то пирожное, то бутерброд, то котлетку. Надо сказать, аппетит нашего «кадиллака» был под стать аппетиту его водителя и останавливались мы часто, а по соседству с бензозаправочной станцией всегда оказывались кафе или бар, где Карлос мог поддержать свои периодически слабеющие силы.
Зато, утолив голод, он становился веселым и благодушным. И тогда начинала брать верх другая склонность Карлоса, которой он посвящал свободное от еды время. Если по внешности он был донкихотом, то по натуре, несомненно, донжуаном.
Он не мог равнодушно видеть ни одной хорошенькой девушки или женщины, а так как Куба славится женской красотой, то такие встречи были очень частыми. Бывало, проезжая через какой-нибудь городок и заметив идущую по тротуару красотку, он притормаживал машину, высовывался из бокового окна, звонко причмокивал губами, прицокивал языком, качал в изумлении головой, и на подвижном, выразительном лице его играли все оттенки восхищения и восторга. Иногда он громко окликал предмет своего внимания:
— Эй, смугляночка!
«Смугляночка», оглянувшись, дарила его презрительно-равнодушным взглядом, а Карлос, довольный, оборачивался к нам со счастливой улыбкой.
— Ох, до чего же я люблю женщин! — говорил он и строил при этом такую умильную и уморительную гримасу, что мы покатывались от хохота.
В автомобильной езде кубинцы явно предпочитают ту часть спидометра, которая лежит за цифрой 100. Шоссе здесь, в том числе и главные, не широки, и по этой узкой полоске асфальта машины летят навстречу друг другу с такой скоростью, что поначалу у нас с непривычки захватывало дух. Вдобавок сказывается горячий, общительный и разговорчивый нрав кубинцев — вы иногда замечаете, что во встречной машине водитель почти совсем отвернулся, увлеченно беседуя с сидящими сзади пассажирами, и только косится на дорогу уголком глаза, да и то по временам. Можно догадываться, к чему нередко приводит подобный стиль езды, и на обочинах дорог Кубы порой встречаешь до неузнаваемости искореженные кузова машин.
Как-то раз мы остановились у бензоколонки. Рядом находилась какая-то мастерская, и во дворе, огороженном колючей проволокой, мы увидели нечто измятое и изуродованное до такой степени, что не сразу отгадали в нем легковой автомобиль. Механик мастерской, с которым мы разговорились, рассказал, что автомобиль свалился с большой высоты на горной дороге и в машине находился, к счастью, только один человек.
— Уже похоронили? — с ужасом в голосе спросил кто-то из нас.
— Сеньоры, зачем же хоронить живого и здорового человека? — спросил в свою очередь механик, недоуменно пожав плечами. — Он немного ушиб руку — только и всего.
Судя по виду машины, такой исход был чудом, и мы подумали, что водитель родился, вероятно, даже не в рубашке, а в целом шоферском комбинезоне, если ему так повезло.
Наш Карлос был, видимо, воспитан в лучших традициях кубинских шоферов. Он ездил со скоростью больше ста километров не только днем, но и в непроглядно темные ночи, и тогда, как бы мы ни устали, невозможно было задремать — в непрерывном напряжении мы ожидали, чем кончится этот стремительный полет сквозь ночной мрак. Карлос не снизил сумасшедшей скорости, даже когда мы, возвращаясь в Гавану, попали в страшную грозу и шумящие потоки тропического ливня заливали ветровое стекло так, что казалось, мы мчимся под водой.
Еще большие волнения доставляла нам любовь Карлоса к музыке. Он то и дело включал автомобильный радиоприемник и, слушая какой-нибудь «ча-ча» или «буги-вуги», начинал прихлопывать в такт музыке по рулю то одной, а то и сразу двумя ладонями, заставляя нас с замиранием сердца смотреть в эти минуты на спидометр, стрелка которого, как всегда, была за сотней.
Но наши опасения были излишними. За все время пути ни с нами, ни с машиной ничего не случилось. С Карлосом же мы очень подружились, полюбили его, хорошего, веселого товарища по путешествию, и с сожалением расстались с ним, возвратившись в Гавану.
Мне еще предстоит немало рассказать читателям о встречах и впечатлениях во время этого нашего путешествия по острову. Но если бы меня попросили коротко определить смысл всего того, что мы видели, я бы ответил двумя словами: полнота жизни.
Прежде всего это полнота душевная — неслабеющий высокий накал чувств, по-кубински страстная увлеченность истинно великим делом, которое вершится сейчас в стране, истовое стремление служить этому делу, быть его рядовым бойцом и, наконец, какое-то всеобщее состояние счастливого и радостного удивления от сознания огромности того, что может совершить народ собственными руками и по своей вольной воле.
У новой Кубы были и есть свои немалые трудности. Внутренняя контрреволюция существует, но силы ее слишком малы, чтобы она отважилась на открытые действия. Угроза интервенции создает напряжение в жизни страны, но осуществить эту интервенцию далеко не просто, как показали апрельские события. Здесь не было разрухи в промышленности — заводы и фабрики перешли в руки народа «на ходу», да и сельское хозяйство не испытало в период революции ощутительных потрясений.
Затруднения еще нередки. На заводах выходят порой из строя американские машины и станки, а запасных частей для них взять неоткуда — США не продают их Кубе. Но в заводских цехах появляется все больше новых станков, купленных Кубой в СССР или в других странах социалистического лагеря. И мало-помалу станочный парк будет обновлен.
Куба по временам испытывает недостаток некоторых товаров, но это не товары первой необходимости. Кубинские магазины, как мы заметили, располагают широким ассортиментом.
Есть еще на Кубе и бедные деревни, и старые трущобы в городах, есть люди и семьи нуждающиеся, со скромным жизненным достатком, есть и остатки безработицы. Но нигде мы уже не видели нищеты и голода. Конечно, щедрая южная природа тоже играет здесь свою роль — земля дарит человеку разнообразные плоды, но ведь известно, что в других странах Центральной и Южной Америки, несмотря на богатство природных условий, голод нередкий гость. А то, что мы видели на Кубе, причем повсеместно, показало нам, что народ острова живет, может быть, еще не изобильно, но, во всяком случае, сытно и безбедно.
Видеть и знать это было приятно и радостно. Но пусть не обидятся на меня наши кубинские друзья, если я скажу, что, наблюдая сегодняшнюю жизнь их страны, вопреки всем трудностям такую счастливую, солнечно-светлую, и от души радуясь за них, я иногда невольно думал о том, какой была бы ныне судьба Кубы, если бы сорок с лишним лет назад на другом полушарии великий народ не взял на свои сильные рабочие и мужицкие плечи неимоверно тяжкую ношу будущего всей земли.
Мне думалось о том, как долго и какой дорогой ценой платил мой народ за это будущее. Тридцать лет мы были наедине с империализмом. Мы прошли сквозь огонь и кровь истребительных войн, через голод и нищету тяжелой разрухи, а если мы не воевали, если не голодали, то жили в вечном напряженном ожидании новой войны и, урывая эти короткие мирные промежутки, работали, работали до седьмого пота. Мы платили эту дорогую цену не только за себя, но и за всех, кто после нас поднимется против империализма и колониального рабства. И за новый великий Китай, и за свободные страны социализма и народной демократии, и за освобождение Индии, и за антиколониальные революции арабов, и за независимость молодых африканских государств, и за эту маленькую, славную и гордую Кубу.
Мне думалось о том, насколько легче в наше время стала борьба народов за свою свободу именно потому, что самое тяжкое бремя уже вынес на своих плечах народ, первым в мире совершивший антикапиталистическую революцию. Это — революционная прогрессия истории, нарастающее ускорение шагов новой эпохи. И как ни трудно порой приходится освобожденной Кубе, она не одна, у нее много верных и сильных друзей, и ей все же во много раз легче, чем было когда-то нам.
Я говорю о бремени, которое вынес наш народ, вовсе не для того, чтобы пожалеть об этом. Трудная, тяжелая судьба наших поколений была одновременно судьбой высокой и благородной. Но об этом иногда хочется сказать вслух, как хочется помечтать о том, что в будущем, может быть не таком уж далеком, когда капиталистическое общество станет изжитым анахронизмом, люди всей земли поставят где-нибудь на видном месте нашей планеты величественный и гордый памятник народу, взявшему на себя первый труднейший шаг в свободный новый мир, народу — разведчику, герою и труженику.

Луна и революция

С городом Санта-Клара, столицей провинции Лас-Вильяс, мы познакомились еще в Гаване. Мы увидели его в фильме «Рассказы о революции», который как раз в те дни был выпущен на экраны.
Фильм этот до некоторой степени документальный, поскольку в него включены кадры кинохроники, заснятые два года назад, в период революционных боев народа с войсками Батисты. Но вместе с тем это первое произведение кубинской художественной кинематографии, и выпуск его стал событием в культурной жизни страны. В одном из центральных кинотеатров Гаваны был организован широкий просмотр фильма для иностранных гостей, и нас привезла туда наша заботливая попечительница Винсентина Антунья.
По своим чисто кинематографическим качествам фильм, может быть, и не является выдающимся достижением искусства, но он подкупает правдивостью и достоверностью материала, искренней и непосредственной игрой молодых актеров и захватывает значительностью событий, о которых он рассказывает. Он очень поправился нам — перед нами за два часа прошла как бы сжатая история кубинской революции.
Картина состоит из трех киноновелл. В первой действие происходит еще до революции. В ней показана судьба молодого гаванца, боязливого и аполитичного, который, стараясь остаться «вне схватки», ходом событий оказывается втянутым в активную борьбу народа против тирании Батисты. Вторая посвящена боевым будням партизан в горах Сьерра-Маэстра. В ней действуют длинноволосые и чернобородые бойцы маленького отряда повстанцев, который теснят и преследуют батистовские солдаты. Трудные условия жизни и борьбы прославленных «барбудос» Фиделя Кастро показаны в этой новелле с убедительной силой.
Но главный кинорассказ — третий. Он повествует об одном из самых важных эпизодов революционных боев 1958 года — о сражении в городе Санта-Клара, где повстанцами был захвачен высланный против них тяжело вооруженный бронепоезд. Здесь очень хорошо засняты массовые батальные сцены, и именно в этой новелле использованы кадры кинохроники.
Таково было наше первое знакомство с Санта-Кларой. А через несколько дней, в начале своего путешествия по острову, мы увидели этот город не на экране, а в действительности — оживленный и многолюдный, как и все провинциальные столицы Кубы. Мы нашли тут немало новых добрых друзей, особенно в университете Санта-Клары, где провели несколько интересных часов.
Университет лежит за окраиной города. Созданный всего восемь лет назад, сейчас он стал одним из самых крупных учебных заведений Кубы — тут учатся около трех тысяч студентов.
Надо сказать, что в прошлом кубинские студенты в своем большинстве были сынками и дочерьми богатых сеньоров. Плата за ученье, отсутствие стипендии и общежитий — все это затрудняло доступ в университеты простому народу. Вот почему прежнее студенчество Кубы в своей массе не было активной революционной силой.
Однако университет Санта-Клары все же имеет известные революционные традиции. Многие его профессора и часть студентов были членами подпольных организаций и участвовали в борьбе против режима Батисты. Кстати, профессором именно этого университета был до революции нынешний директор Института аграрной реформы доктор Нуньес Хименес.
В начале 1958 года, за девять месяцев до свержения власти диктатора, в Санта-Кларе состоялась мощная забастовка рабочих и служащих. Она была разгромлена правительством, и тогда некоторые организаторы и руководители стачки, преследуемые полицией, нашли надежное убежище в университете. Позже университетские подпольщики начали выпускать тут нелегальную газету, и полицейские часто являлись в университет с обысками. Однако умело расставленные на дорогах наблюдатели всегда вовремя предупреждали об опасности, и всякий раз типографию надежно прятали.
В дни боев в провинции Лас-Вильяс кое-кто из профессоров и студентов сражался в рядах повстанцев. В самом университете разместился госпиталь революционной армии и находилась главная квартира Эрнесто Гевары. Именно здесь вместе с Нуньесом Хименесом, превосходно знавшим топографию местности, Гевара разработал план операции освобождения Санта-Клары и захвата бронепоезда, то есть план того самого боя, который мы видели в фильме «Рассказы о революции».
Эту революционную биографию университета рассказали его преподаватели. Вид у них был совсем не «профессорский» — все, включая и женщин, носили защитные или голубоватые гимнастерки народной милиции, и на поясе у каждого висел увесистый пистолет. Студентов мы не увидели — были дни рождественских каникул. Правда, оказалось, что в связи с тревожной обстановкой эти каникулы проходят необычно — большая часть студентов живет на казарменном положении в лагерях народной милиции, а остальные работают в университетской мастерской, где изготовляются противотанковые бутылки с горючей смесью, такие же самые, какими наши бойцы в 1941 году поджигали немецкие танки. Нам с гордостью сообщили, что из мастерской ежедневно отправляют на оборонительные позиции по 10 тысяч этих бутылок.
Университетский городок был довольно обширным. У въездных ворот в зелени газона стояли две большие — метров по пять высотой, выпиленные из фанеры и раскрашенные фигуры молодых бойцов с автоматами. Дальше в тени пальм белели невысокие, по-южному легкой архитектуры университетские корпуса. Здесь и там строились новые здания, и нам объяснили, что это — будущие столовые и общежития для студентов. Мы осмотрели студенческий театр — в нем великолепный зрительный зал на тысячу мест. Труппа состоит из 50 человек и работает по системе Станиславского.
Потом нас привели в кабинет, где происходят заседания Университетского совета, и там за чашкой кофе мы уже ближе познакомились с нашими хозяевами.
Тут были нынешний ректор университета и его предшественник, ныне посол Кубы в Эквадоре, несколько преподавателей и студенты, входящие в Университетский совет. Обе стороны — и они и мы — были полны взаимного любопытства, и вопросы друг другу решили задавать по очереди.
Кубинские друзья подробно расспрашивали нас о том, как поставлено университетское образование в Советском Союзе. Они забросали вопросами Митю Павлычко, сравнительно недавно окончившего Львовский университет, и с интересом слушали Хамида Гуляма, рассказавшего о вузах Узбекистана.
Мы в свою очередь спрашивали о том, что нового внесла революция в жизнь кубинских студентов.
Проблема создания истинно народной интеллигенции сейчас для Кубы такая насущная и неотложная, какой она была для нашей страны в конце двадцатых и в начале тридцатых годов. В высшие учебные заведения теперь приходит рабочая и крестьянская молодежь. Установлены государственные стипендии, строятся общежития и столовые, а одновременно коренным образом пересматривается система образования и принципы руководства работой университетов.
Кубинская экономика быстро крепнет. Куба начинает строить свою большую индустрию, преобразовывает сельское хозяйство. Ей будут нужны специалисты в самых различных областях. И в университете Санта-Клары, как и в других учебных заведениях страны, особое внимание сейчас уделяется таким факультетам, как индустриальный, физический, химический, сельскохозяйственный, — в них вкладывают основную массу средств, отпускаемых государством. Университет готовит также геологов, астрономов, педагогов, торговых работников. Изменяется и лицо гуманитарных факультетов — обучение будущих философов, филологов и лингвистов всячески стараются приблизить к требованиям жизни.
Нам рассказали, что по новому плану в университете будет создан факультет литературы неиспанских языков и при нем отделение русского языка и литературы.
— Вы не можете себе представить, — говорит бывший ректор Родригэс Сольвейдо, — какими дикими баснями о России нас пичкали до революции. Советский Союз и страны народной демократии изображали нам как сплошной ад. И когда я вскоре после революции предложил изучать в университете русский язык, это предложение встретили скептически. А вот теперь, когда мы узнали больше о вашей стране, когда мы поняли, каким верным другом Кубы является СССР, все — и студенты, и преподаватели — требуют изучения русского языка.
Разговор постепенно переходит на литературу. Рядом с ректором сидит уже пожилой человек в поношенном синем костюме, с маленьким, очень живым и нервным лицом. Он как-то особенно жадно слушает нас и удивительно непосредственно реагирует на все, что мы рассказываем. Чувствуется в нем человек чистой души, горячего сердца, полный живого интереса к нашей родине. Оказывается, это наш коллега — один из известных кубинских поэтов Самуэль Фейхо. В университете он является директором Института изучения фольклора
Ю. С. Смирнов и руководит выпуском всех печатных изданий — не только научных трудов, но и литературного журнала «Исла» («Остров»), который известен далеко за пределами Кубы.
Фейхо увлеченно и пристрастно расспрашивает нас о главных проблемах советской литературы, о дискуссиях, которые ведут наши писатели, настойчиво допытывается: можно ли в нашей стране писать на любую тему или же государство ограничивает и направляет творчество литераторов и деятелей искусства? Мы отвечаем Фейхо, и его озабоченное лицо мало-помалу светлеет, — видимо, мы рассеяли какие-то его сомнения. Потом он собирается с духом и как-то особенно взволнованно задает нам вопрос, судя по всему исключительно важный для него.
— Вот скажите... Как вы думаете?.. Меня просто интересует ваше мнение, — сбивчиво говорит он. — Представьте себе... вы понимаете, я просто делаю предположение, что вот я, скажем, пишу стихи только о луне, облаках, цветах и не пишу о революции, но я готов погибнуть за революцию в бою, отдать за нее жизнь. Как по-вашему — это правильно... это возможно?
Он с нетерпением ждет нашего ответа.
— Ну что ж, — говорили мы, — вероятно, на могиле такого человека скажут, что он был хорошим революционером, но плохим поэтом, если в его творчестве совсем не нашлось места для самого главного в нынешней жизни народа — для революции. И это, по нашему мнению, будет верным приговором.
Фейхо с жаром объясняет нам, что он не имел в виду именно себя, что речь шла только о принципе. Ему кажется, что этим вопросом он выставил себя перед нами аполитичным эстетом. Другие преподаватели, улыбаясь, спешат ему «на выручку» и говорят, что Фейхо и в жизни, и в своем поэтическом творчестве настоящий, преданный народу революционер. Впрочем, это чувствуется и так, без их объяснений.
Но мы уже знали, что проблема «луны и революции» тревожит многих представителей творческой интеллигенции Кубы, и в ней в какой-то мере отражены и недавняя история кубинской литературы и искусства, и новые, послереволюционные веяния. Обо всем этом однажды рассказывали нам наши коллеги — кубинские литераторы.
Мы встречались в Гаване не только с Николасом Гильеном, но и с другими крупными писателями Кубы — Алехо Карпентье, Хосе Портуондо, Эдит Бучакой. Карпентье — видный кубинский прозаик, долго живший в эмиграции и, кстати говоря, женатый на родственнице известного русского поэта Константина Бальмонта. Он вернулся на родину, как и Гильен, уже после революции и сейчас кроме творческой работы занимается активной общественной деятельностью — он заместитель Винсентины Антуньи в Департаменте культуры. Молчаливый и сдержанный, с корректными манерами типичного интеллигента и с лицом пожилого актера, Алехо сначала показался нам человеком угрюмым и малообщительным, но это первое впечатление было ошибочным — мало-помалу мы почувствовали в нем и интересного, пытливого собеседника, и сердечного, дружелюбного товарища.
Зато Хосе Портуондо — другой популярный кубинский писатель — на первый взгляд был прямой противоположностью Алехо. Очень приветливый, непринужденно веселый, обаятельный, он несомненно обладал счастливой способностью быстро сходиться с людьми и располагать их к себе. Вероятно, это свойство и определило нынешнюю деятельность Хосе Портуондо — революционное правительство назначило его послом Кубы в Мексике, и он достойно представляет в этой стране интересы новой Кубинской республики.
Хорошо знают кубинцы и имя писательницы Эдит Бучаки. Эта еще не старая, красивая женщина с умным волевым лицом сейчас видный, влиятельный деятель культуры и один из ответственных работников в кубинской Народно-социалистической партии.
Вот эти трое наших друзей и сотоварищей по перу и прочитали нам как-то целую лекцию по истории кубинской литературы последних лет. Главным лектором был Хосе Портуондо, а другие дополняли его рассказ, и мы в тот день получили довольно ясное и широкое представление о сложных процессах, происходивших в литературе Кубы как в период диктатуры Батисты, так и в первую пору после революции.
В двадцатые годы в кубинской литературе появляется небольшая, но влиятельная группа молодых талантливых писателей, крупнейшими из которых были Николас Гильен, Хуан Маринельо и Алехо Карпентье. Они испытали на себе сильное влияние первой мировой войны, Октябрьской революции в России и идей марксизма. В тот период в кубинской, как и вообще в латиноамериканской, литературе еще господствовали декадентские модернистские течения. Но если в свое время модернизм сыграл здесь известную прогрессивную роль, разрушая застывшие каноны господствовавшего прежде классического кастильского испанского стиля и толкая литераторов, особенно поэтов, на поиски новых форм, то в двадцатых годах он уже выродился в пустое, бесплодное жеманство. Молодое поколение писателей вступило с ним в борьбу, оно потребовало социальной остроты от литературы и отличалось пристальным интересом к современной жизни, к национальной тематике, к местному колориту.
В тридцатые годы писатели прогрессивного направления группируются вокруг журнала «Медиодиа» («Полдень»), который несколько лет спустя после испанских событий преобразуется в «Гасета де Карибе». Но у другой, значительной части кубинских писателей требования приближения к жизни и социальной остроты творчества вызывают решительную оппозицию. Эти писатели испытали на себе сильное влияние формалистических течений, европейского и американского сюрреализма, религиозно-католического трансцендентализма, и они зовут к уходу от жизни в башню слоновой кости «чистого искусства». Они основывают журнал «Орихинес» («Корни»), который в течение многих лет оказывает большое влияние на всю кубинскую литературу.
После 1945 года, а особенно с приходом к власти Батисты, политическое положение в стране становится исключительно тяжелым. Начинаются полицейские преследования, прямой террор против представителей прогрессивной интеллигенции. Уходит в подполье Народно-социалистическая партия Кубы, закрывается ее газета «Ой» («Сегодня»). Целый ряд передовых писателей вынуждены покинуть родину и уезжают в эмиграцию. А те, что остаются, уходят в интеллектуальную эмиграцию — они молчат или вовсе отрешаются от реальной жизни в своем творчестве. И естественно, что в эти годы группа «Орихинес» становится господствующей в кубинской литературе.
Надо отметить одну характерную черту кубинского литературного движения последних лет, предшествовавших революции. Формалистические изыски и эстетский отрыв от жизни в художественном творчестве здесь не сопровождались аполитичностью. Наоборот, по существу вся творческая интеллигенция была политическим противником режима Батисты, и для многих писателей уход от жизни в их произведениях был формой протеста против существующего порядка. И формалисты, и сюрреалисты, и трансценденталисты, несмотря на полный идеологический сумбур в головах, выступали против ненавистного народу тирана, некоторые приняли активное участие в революции и сейчас отдают свои творческие силы делу укрепления народной Кубы.
В те предреволюционные годы были как бы два очага кубинской литературы: один вне страны, представленный крупными писателями-эмигрантами, другой — внутри острова. Здесь на Кубе тоже работала небольшая группа передовых писателей-реалистов, объединенная вокруг журнала «Наше время». Но журнал этот свирепо преследовался батистовцами. Господствовали же в литературе формалисты, но и они по своим эстетическим принципам были неоднородны.
Из них выделяется наиболее активная и агрессивная группа, основавшая журнал «Циклон», которая в известной степени напоминает американских «битников». Политически эти писатели были убежденными противниками Батисты, но в литературе — декадентами. В своем творчестве они выступали как экзистенциалисты.
Революция внесла большие перемены в литературную жизнь Кубы. Вернулись из эмиграции крупнейшие поэты и писатели реалистического направления Начала выходить газета Народно-социалистической партии «Нотисиас де ой», и вокруг ее воскресного литературного приложения «Ой доминго» сплотилась большая группа прогрессивных литераторов. Рассыпалась и перестала существовать группа «Орихинес», и серьезные изменения произошли в среде творческой молодежи «Циклона». Молодые литераторы, участвуя в революционной борьбе народа и в строительстве новой Кубинской республики, объединились теперь вокруг газеты «Революсьон» — органа «Движения 26 июля». Газета выпускает по понедельникам свое литературное приложение «Лунес де революсьон», которое и является сейчас творческим плацдармом этой группы писателей.
Декадентская биография «Циклона» не могла не сказаться на эстетических принципах «Лунес де революсьон». В течение первых полутора лет на страницах этого издания было немало идеологической путаницы, декадентщины и вредного нигилизма. Рассказы, стихи, печатавшиеся здесь, по большей части были далеки от важнейших национальных проблем, авторы их нарочито уходили в дебри «психологизма», сознательно отрывали от жизни своих героев. Эта группа отрицала культурное прошлое Кубы, яростно боролась против всех других литературных течений и вносила в творческую жизнь изрядную сумятицу и разброд, мешая объединению всех писательских сил на платформе революции. Дело усугублялось тем, что газета «Революсьон» — орган правительства и пользуется большим влиянием. Нужно было провести большую и тактичную воспитательную работу, чтобы прояснить и согласовать идейные позиции различных литературных групп и устранить препятствия на пути к сплочению всех писателей вокруг важнейших задач новой Кубы.
Это и было сделано. Да и весь ход революции к этому времени рассеял немало прежних заблуждений литературной молодежи, и лицо «Лунес де революсьон» мало-помалу изменилось. Можно сказать, что препятствия на пути к объединению различных групп кубинской литературы устранены. Когда мы были на Кубе, речь уже шла о создании единого союза революционной творческой интеллигенции. Теперь такой творческий союз создан, и председателем его избран Николас Гильен.
Этому объединению способствовало и развитие литературы в провинциях. Революция активизировала интеллектуальную жизнь во всех уголках страны, и группы литераторов, прежде всего молодых, возникли во многих городах острова. В Санта-Кларе литературная молодежь группируется вокруг Самуэля Фейхо и журнала «Исла» («Остров»). Группа молодых писателей выпускает свой журнал в Камагуэе. Одним из литературных центров Кубы стал Сантьяго. Даже в небольшом рыбачьем городке Мансанильо есть свои литераторы, и среди них ветеран кубинской поэзии, широко известный в стране Наварро Луна. Он уже в весьма почтенном возрасте, но не очень любит, когда его называют стариком, и говорит, что ему «семьдесят лет молодости». В его кабинете, где книги почти не оставляют свободного места, висят два больших портрета Маяковского в молодости — это любимый поэт Наварро Луны, оказавший сильное влияние на его творчество. Хозяин кабинета и в самом деле показался нам молодым — так живо и заинтересованно расспрашивал он нас о Советском Союзе и о нашей поездке по Кубе, так горячо и взволнованно говорил о том, что происходит сейчас на его родине. Чувствовалось, что революция как бы вернула ему молодость, наполнила его новым интересом к жизни.
Конечно, было бы неправильно думать, что в кубинской литературе все уже гладко и ясно, — у писателей еще немало острых нерешенных вопросов. Одним из них и была та проблема «луны и революции», которая возникла в разговоре с Самуэлем Фейхо.
Эстетское прошлое литературной Кубы дает себя знать. Здесь и сейчас немало писателей, для которых жизнь и творчество отгорожены друг от друга глухой стеной. Такой писатель ходит на демонстрации и митинги, вместе с народом, искренне, от души скандирует „¡Patria о muerte!», в дни тревоги берет автомат и надевает гимнастерку бойца народной милиции, готовый сражаться за революцию, но писать он будет только о луне, о шепоте листьев, о плеске моря. «Революция — для жизни, луна — для поэзии» — вот его кредо, и он упорно отстаивает его, оберегая «чистоту» искусства.
С другой стороны, в нынешней кубинской литературе проявляются и совсем иные настроения — своего рода «революционный догматизм». Он идет главным образом из среды молодежи, пылкой, горячей, полной революционного энтузиазма, но доходящей порой до излишних крайностей в своих требованиях к литературному творчеству. «Никакой луны!» — заявляют они. Только революция, по их мнению, может и должна быть темой художественного творчества в нынешнее время. Поэт обязан быть трибуном, и в его творчестве нет места для любви, пейзажа и прочей лирики — все это обветшалые остатки прежней, буржуазной поэзии. Это молодое «левачество» невольно напомнило нам некоторые крайности в литературной жизни первых послеоктябрьских лет в нашей стране.
Основное русло развития кубинской литературы лежит между этими двумя полюсами. Но вражеская пропаганда всячески старается подчеркнуть требования «левых», запугать писателей, твердя о «вмешательстве» революционного правительства в «свободу творчества». Это оказывает известное воздействие на многих кубинских литераторов, и для них проблема «луны и революции» приобретает особую остроту.
Наш друг Фейхо решил продолжить разговор о литературе и вечером пришел к нам в гостиницу. Был час ужина, и мы пригласили его с собой в ресторан.
Фейхо скромно заказал себе на ужин омлет и сразу начал расспрашивать нас о литературной жизни в СССР. Он объяснял и свои эстетические принципы, как бы возвращаясь к утреннему разговору.
В заключение Фейхо торжественно развязал тесемки толстой папки, которую принес с собой, и выложил на стол ее содержимое.
Оказалось, что кроме поэзии и фольклора у него есть еще одна специальность. Излюбленным занятием Фейхо была художественная фотография, которой он посвящал все свое свободное время. Еще задолго до революции фотоочерки Фейхо печатались в прогрессивных кубинских журналах.
Мы с любопытством разглядывали превосходные фотографии — они были выразительны, как картины мастеров искусства. Многие из них показывали замечательную природу Кубы — ее богатую растительность, живописные пейзажи. Но больше всего было фотографий, отражающих жизнь народа, показывающих нищету и лишения простых людей Кубы в дореволюционные годы, — исхудалых детей, жалкие лачуги бедноты, лохмотья и грязь, бывшие уделом крестьянской жизни в прежнее время. Такие фотографии, появляясь в газетах и журналах, были настоящими обличительными документами, направленными против режима Батисты.
— Видите ли, — сказал Фейхо, — меня всегда интересовала прежде всего жизнь моего народа. Я и сейчас продолжаю снимать, только, конечно, натура стала другой: революция меняет все — и людей, и природу.
Он распрощался с нами, очень довольный нашей встречей, и мы сохранили самое хорошее впечатление об этом маленьком скромном человеке с сердцем и глазом поэта и революционера, с искренней и чистой душой.

Оружие народа

Вы приходите куда-нибудь в общественное место, скажем, какое-нибудь многолюдное учреждение Гаваны, и поднимаетесь в лифте наверх. В кабину тесно набились люди, вы стоите зажатый в этой плотной толпе и чувствуете, как вам в бок ощутительно вдавливается ребро какого-то твердого предмета. Вы косите взглядом вниз и обнаруживаете, что это большущий пистолет, висящий на поясе одного из пассажиров.
Стараясь избавиться от этого неприятного соседства, вы с трудом поворачиваетесь, и тут прямо в ваш подбородок упирается холодное дуло карабина, закинутого за плечо пассажира. Заметив, что он доставляет вам беспокойство, человек, зажатый как и вы, только оглядывается, одаряет вас приветливой, дружеской улыбкой и ободряюще подмигивает: дескать, ничего не поделаешь, терпи, приятель, скоро приедем.
Оружие, можно сказать, вошло в быт нынешней Кубы. Кажется, редкий кубинец не носит в кармане или на поясе по крайней мере одного пистолета, а у многих висят и по два — большой, солидного калибра, и поменьше, портативный. Что же касается автоматов и карабинов, но их, по-моему, не оставляют дома, даже когда пирушку к знакомым. И оружие, сколько мы могли заметить, всегда тщательно вычищено, заботливо ухожено, а часто и украшено какой нибудь серебряной насечкой или перламутровой инкрустацией на рукояти.
Быть может, тут в какой-то мере сказывается давняя традиционная любовь к оружию, свойственная всем латиноамериканцам, — история этих народов была бурной, наполненной острой борьбой и вооруженными конфликтами. Но в сегодняшней Кубе любовь к оружию — эго не просто традиция, а острая жизненная необходимость.
Ведь обстановка, в которой живет сейчас кубинский народ, напоминает положение человека, который оказался наедине с тигром. Хищник видит в руках человека оружие, видит его внимательные глаза и понимает, что нападение будет встречено ответным ударом и может обойтись дорого. Он хитрит, отводит в сторону взгляд, делая вид, что не собирается нападать, но узкие хищные глаза искоса зорко следят за каждым движением человека: стоит тому на мгновение ослабить бдительность, зазеваться, — тотчас же последует мгновенный прыжок.
Для мощной авиации, для могучего военно-морского флота США девяносто миль, отделяющие Гавану от Флориды, то же, что несколько метров для тигра — прыжок будет таким же мгновенным. И об этом все время помнит семимиллионный гордый народ Кубы, осмелившийся «бросить вызов» в лицо самой сильной империалистической державе мира. А ведь именно как «вызов» себе рассматривают правители США желание кубинского народа решать собственную судьбу по своему усмотрению, а не под диктовку Белого Дома.
Куба понимает, что ее безопасность в том, чтобы быть всегда наготове, не дать застать себя врасплох и использовать все наличные силы своего небольшого, но мужественного и решительного народа при любой попытке вражеского нападения. Вот почему при первых признаках опасности почти все население острова становится под ружье.
Уже в самой этой всеобщности вооружения содержится глубокий смысл, начисто опровергающий все измышления американской пропаганды и вопли кубинских контрреволюционеров о том, что, мол, на Кубе установлен полицейский режим и что правительство Фиделя Кастро правит против воли народа и не пользуется его поддержкой.
Сейчас на Кубе вооружены буквально все — рабочие, крестьяне, служащие и интеллигенция, студенты и школьники старших классов, мужчины и женщины. Можно встретить с винтовкой за плечом, с автоматом на груди или с пистолетом на поясе четырнадцатилетнего подростка и шестидесятилетнюю старуху. Весь народ получил в руки оружие.
Но какое же тираническое, антинародное правительство когда-нибудь решалось вооружить народ? Тирания может держаться на штыках армии, на полиции и жандармах, как это было, например, при Батисте, но она никогда не позволит себе дать оружие в руки народа.
Нет, это поголовное вооружение кубинцев само по себе — красноречивое и неопровержимое доказательство народного характера кубинской революции, свидетельство того, что революционное правительство Фиделя Кастро пользуется единодушной поддержкой и любовью всего народа Кубы.
Хочу сказать об одной удивительной черте народа, которая особенно поразила меня. Итак, на Кубе почти все вооружены, многие носят армейские или милицейские гимнастерки, все обучаются военному делу. «Человек с ружьем» играет в жизни страны большую роль. Казалось бы, в этих условиях в стране неизбежно разовьется известный культ военной профессии, молодежь будет мечтать об офицерской карьере и служба в армии станет желанной целью для многих.
Но этого нет и в помине. Просто диву даешься, когда видишь, до чего подобные чувства чужды кубинцам. И не только тем, кто служит в народной милиции, которая становится под ружье лишь в дни непосредственной опасности для родины, но и солдатам и офицерам регулярной армии. В этом отношении очень типичной показалась нам одна встреча в окрестностях города Сантьяго-де-Куба.
Мы выразили желание побывать в какой-нибудь армейской части, и нас сразу же познакомили с командиром стоявшего неподалеку батальона — Фернандо Вигерасом. Командир батальона по кубинским масштабам должность немалая — нечто вроде нашего командира полка, если не больше, а перед нами был сущий мальчик с юношески розовым круглым и простодушным лицом парнишки из десятого класса, с живыми, быстрыми глазами и несколькими белесыми волосинками на подбородке — видимо, первыми признаками будущей желанной бороды. Фернандо Вигерасу около 19 лет, два года он служил в армии и окончил военную школу. Сам он родом из маленького местечка в провинции Ориенте — земляк Фиделя и Рауля Кастро, как с гордостью сообщил он, и происходит из большой и бедной рабочей семьи, которая кроме него дала в армию еще трех сыновей. До того как стать солдатом, Фернандо был рабочим на сахарном заводе, и этим, по сути, и исчерпывается его недлинная биография.
Условились, что мы побываем в его батальоне на следующее утро, и он приехал за нами минута в минуту точно в назначенное время. Сначала он привез нас на позиции артиллеристов, и первое, что мы увидели, был тесный кружок бойцов, усевшихся на земле рядом со своим орудием и внимательно склонившихся над книжками. Это шли ежедневные занятия, и Фернандо с гордостью сказал нам, что все бойцы этого расчета были неграмотными, а теперь каждый умеет читать.
Потом мы поехали в район аэродрома и долго поднимались по неровному каменистому склону, продираясь через заросли каких-то колючек, пока не оказались на вершине скалы, нависшей над океаном. Скала круто обрывалась к узкой полоске песчаного берега, отсюда была далеко видна голубая ширь океана, и у самого края обрыва, замаскированные в колючих зарослях, были выдолблены окопы пулеметчиков. Здесь, видимо, проходила первая линия береговой обороны.
Фернандо познакомил нас с бойцами, и, поговорив с ними, я сказал молодому командиру, что в дни Великой Отечественной войны мне довелось командовать пулеметным взводом и, как бывший военный, я думаю, что интервентам никак не удастся высадиться на этом участке берега, который охраняется такими сильными и храбрыми людьми, да еще с таких сильных, хорошо выбранных позиций. Когда перевели мои слова, Фернандо просиял, радостно заулыбались и все солдаты. Десять минут спустя, провожая нас к машине, Фернандо вдруг, смущенно краснея, обратился ко мне и попросил повторить то, что я сказал у окопов, — похвала советского гостя доставила ему такую радость, что он не мог удержаться от искушения выслушать ее еще раз.
Фернандо Вигерас в моем представлении был, как говорят, настоящей «военной косточкой». В девятнадцать лет видный офицер, судя по его поведению уверенный и твердый командир, который явно пользовался уважением и любовью солдат, он показался мне одним из тех молодых людей с особыми способностями военного, что как будто рождены для службы в армии и очень быстро продвигаются на высокие командные должности.
Мне доводилось много раз встречать таких молодых офицеров и у нас в Советском Союзе и в других странах, и я знаю, чем им можно особенно польстить. Желая еще раз порадовать этого славного юношу, я, прощаясь с ним, решил произнести шутливое пророчество.
— Уверен, — сказал я ему, — что когда я в следующий раз попаду на Кубу, может быть уже глубоким стариком, то застану вас очень крупным военным, наверно уже в звании генерала.
Он благодарно засмеялся и порывисто обнял меня. И вдруг я услышал от него то, чего совсем не ожидал.
— Спасибо, сеньор, — сказал Фернандо — Но я не хочу быть генералом. Я надеюсь, что наши враги в конце концов оставят Кубу в покое и мы сможем вернуться к нормальной, мирной жизни. Тогда я уволюсь из армии и пойду на сахарный завод, где работал раньше.
Черт побери, этот парень совсем не мечтал стать генералом, он мечтал снова сделаться рабочим на сахарном заводе! И сказал он это с таким скромным достоинством, без малейшей рисовки, что, право же, в его словах было настоящее величие простого рабочего человека, мечтающего о самом главном на земле — о возможности мирно трудиться.
В этом смысле кубинская армия, быть может, самая «невоенная» из всех армий. Это заметно даже с первого взгляда. Она лишена лоска и блеска. В ее офицерах совсем нет кастового чванства, высокомерного самолюбования, военного форса, каким отличается нередко офицерский корпус в армиях капиталистических стран.
Мне вспоминается один армейский капитан — начальник штаба крупной воинской части, расположенной в горах Сьерра-Маэстра. Уже немолодой, в помятой, пропотевшей гимнастерке с засученными рукавами, в рабочих штанах и больших, разношенных армейских ботинках, с седоватой двухдневной щетиной на щеках, он скорее напоминал пожилого опытного прораба на какой-нибудь стройке, чем офицера. Ходил он тоже как-то «по-граждански» — неторопливым, перевалистым шагом хозяйственного крестьянина — и повел нас не на полигон, не к пирамидам с оружием, а в столярную мастерскую части, где для соседней стройки солдаты распиливали толстые стволы кедра на красноватые доски. Потом он показывал нам подсобное хозяйство и настоял, чтобы мы зашли в столовую, где как раз начинался обед, — капитану очень хотелось, чтобы мы увидели, какую вкусную и сытную пищу получают его бойцы.
— Эх, если бы нам наконец зажить спокойно! — вздохнул он, провожая нас к машине. — Мы бы тут с нашими солдатами всего понастроили — и дороги, и дома...
Он был прежде всего хозяином, тружеником, строителем и, видимо, тоже сердечно тосковал по горячей мирной работе.
Однако было бы совершенно неправильно думать, что такие «невоенные» настроения в кубинской армии сказываются на ее боевых качествах. Достаточно видеть, с какой истовостью, с каким поистине трогательным старанием несут кубинцы военную службу. Фернандо Вигерас мечтал снова стать рабочим, но, по отзывам его начальников, был образцовым командиром, о капитане из Сьерра-Маэстры нам говорили, как о превосходном штабном офицере. Ту же добросовестность, тщательность и исполнительность мы не раз наблюдали у других офицеров и у рядовых бойцов армии и народной милиции.
Помню, мы приехали однажды в строящийся городок для рыбацкого кооператива в городке Мансанильо. Вдоль будущих улиц стояли серые неоштукатуренные коробки, все строительство было обнесено колючей проволокой, и у въезда с автоматом в руках стоял очень молодой солдатик. Он решительным жестом остановил нашу машину и принялся ее дотошно обследовать. Он заходил справа и слева, потребовал открыть багажник, внимательно осмотрел все внутри автомобиля.
Нашему Карлосу все это показалось тяжким оскорблением — ведь на борту «кадиллака» был изображен герб Института дружбы с народами зарубежных стран — белая, черная и желтая руки, соединившиеся в рукопожатии. Карлос считал, что этот знак должен внушать уважение всем и каждому и начисто освобождать нас от всяких подозрений и осмотров. Поэтому он начал яростно кричать на солдатика, а тот как ни в чем не бывало, с невозмутимым спокойствием продолжал свой обыск, пока не убедился, что мы не везем с собой ни бомб, ни взрывчатки. Только после этого он разрешил взбешенному Карлосу миновать ворота, и мы въехали на территорию городка с таким ощущением, словно попали на самый важный и глубоко секретный военный объект Кубы, хотя на строительной площадке не было ничего, кроме сложенных штабелями серых плит, из которых сооружают стены домиков.
В другой раз с не меньшей тщательностью нас обыскивал такой же молоденький боец народной милиции у входа в национальное издательство Кубы «Импрента насиональ» в Гаване. Меня он заставил снять футляр с любительской кинокамеры, нашу переводчицу попросил открыть свою сумочку и взял под подозрение даже коробочку с запасной кинопленкой, и мы его долго уговаривали не распечатывать ее.
В Санта-Кларе мы побывали в лагере народной милиции. Он находился за городом на территории бывшего охотничьего клуба. У ворот, охраняемых двумя бойцами, стояла толпа женщин со свертками, узелками и кошелками. Они принесли еду своим мужьям, отцам и братьям. В глубине лагеря на широкой поляне выстроились поодаль друг от друга три роты. Перед строем одной из рот на ящике, поставленном на попа, стоял командир и держал речь. Вторая рота занималась упражнениями с оружием, третья — маршировала.
Мгновенно стало известно, что в лагерь приехали советские гости, и взоры всех бойцов обратились к нам. Командир, отрабатывавший со своей ротой ружейные приемы, прекратил занятия, желая, видимо, дать нам возможность побеседовать с бойцами.
Первый, с кем мы разговорились, был профессором здешнего университета — того самого, где мы уже побывали. Еще очень моложавый, крепкий человек, он служил в качестве рядового бойца и сообщил, что его жена и сын сейчас тоже находятся в рядах милиции.
— Я по специальности историк, — сказал он. — Изучаю и преподаю новую историю. И вы знаете, я всегда раньше жалел, что не родился в годы Великой Французской революции — ее историю я особенно внимательно изучал. А теперь оказалось, что я живу в период нашей кубинской революции. Представьте — это не менее интересно для меня, — смеясь, признался он.
Второй боец оказался врачом, третий студентом, четвертый крестьянином из ближней деревни.
Я вынул блокнот и записал имя и фамилию профессора — его звали Луис Гарсия Гонсалес. Сейчас же назвали свои имена и студент, и врач, и крестьянин, и стало ясно, что не записать их в блокнот значило обидеть людей. А за ними потянулись и другие бойцы роты, и я исписал три или четыре блокнотных страницы, составив, по сути, поименный список всего подразделения.
Мы уже собрались уходить, как вдруг маршировавшая неподалеку рота остановилась и ее командир быстрым шагом направился к нам. Он сказал, что его бойцы очень просят советских гостей пройти перед строем их роты. Как только мы приблизились, раздалась команда, бойцы взяли оружие «на караул!». Держа его перед собой в вытянутых руках, строй каменно застыл. Смущенные такими почестями, мы в торжественном молчании и не без волнения «продефилировали» туда и обратно мимо этих замерших шеренг. Видевшие эту церемонию две другие роты дружно зароптали от зависти, и нам пришлось еще дважды повторить свой торжественный обход. Потом нас попросили сказать несколько слов бойцам, мы пожелали им, чтобы они скорее получили возможность вернуться к семьям и к мирной работе. В ответ бойцы дружно закричали «Да здравствует Советский Союз!» и «Да здравствует Хрущев!». В заключение к нам обратился с краткой дружеской речью ротный командир — очень молоденький армейский офицер.
Вообще, молодость — одна из отличительных черт сегодняшней Кубы. Кипучая, насыщенная событиями, молодая по всему своему ритму жизнь революционного острова такова, что иногда начинает казаться, будто здесь совсем нет стариков. Недаром почтенный кубинский поэт Наварро Луна говорил нам, что ему «семьдесят лет молодости».
Но молодежь и в самом деле играет решающую роль во всех областях жизни Кубы — ее смело выдвигают здесь на руководящие посты. Молоды директора заводов и председатели кооперативов в деревнях, молоды руководители учреждений и командиры в армии, молоды крупные хозяйственники и министры революционного правительства. Молод премьер республики тридцатичетырехлетний Фидель Кастро, молоды президент Освальдо Дортикос и министр промышленности Эрнесто Гевара. В столице республики всеми милицейскими отрядами командует восемнадцатилетний юноша, руководителю всекубинской организации молодых повстанцев Джоэлю Иглесиасу девятнадцать лет, но у него на теле шрамы от восемнадцати боевых ран, полученных в боях за свободу острова. В городе Камагуэе мы познакомились с майором — под его началом находились все войска этой провинции, другими словами, он занимал должность командующего крупным военным округом, которая в нашем представлении связывается с убеленным сединами маршалом или по крайней мере генерал-полковником, а этому майору на вид было лет двадцать пять, не больше. Его сопровождали такие же, как он, словно на подбор, молодые капитаны. Все смеялись, шутили, шумно разговаривали, но пробыли они с нами недолго — у военных в эти тревожные дни было слишком много дел. Офицеры вскоре ушли, оставив после себя ощущение бурной молодой энергии, неутомимой, целеустремленной, жизнерадостной.
Как бы ни были молоды многие кубинские руководители, но это не «зеленая», неопытная и наивная молодость. Это молодость, закаленная в борьбе за свободу, в трудных и смелых преобразованиях своей страны, накопившая уже изрядный опыт, быстро мужающая, уверенная в своих силах, крепко сжимающая в руках оружие. И тот, кто попытается испытать эту молодость огнем и железом, сразу же убедится, как прочно стоит она на родной земле своего солнечного острова.
Недаром так часто встречаешь на Кубе большие щиты, на которых написаны известные слова генерала Антонио Масео, героя борьбы за освобождение страны от власти испанских колонизаторов:
«Кто захочет поработить Кубу, соберет лишь прах ее земли, обагренный своей кровью!»

В гостях у Рауля Кастро

Километрах в ста за городом Камагуэем у обочины шоссе путешественников встречает большой плакат — «Добро пожаловать в Ориенте — колыбель революции». Здесь начинается территория восточной и самой обширной кубинской провинции Ориенте. Столица ее — крупный промышленный и портовый город Сантьяго-де-Куба.
Действительно, народная революция родилась, выросла и возмужала на этой земле, родине Фиделя Кастро.
Здесь в 1953 году дерзким нападением молодых революционеров на военные казармы Монкада в Сантьяго было положено начало историческому «Движению 26 июля». Здесь три года спустя, в болотах близ рыбачьего городка Мансанильо высадился со шхуны «Гранма» на родную землю отряд Фиделя, приплывший из Мексики. Сейчас в этом месте на стволе мангрового дерева висит доска с надписью: «Здесь родилась свобода Кубы».
Кстати, уцелела и сама знаменитая «Гранма», брошенная тогда повстанцами у берега. Нам довелось побывать на ней. Маленькое суденышко стояло у дощатого причала в Мансанильо — шхуну ремонтировали, чтобы затем передать ее как историческую реликвию в музей Гаваны. Мы внимательно осмотрели «Гранму», и нам показалось почти невероятным, что на этом крошечном кораблике могли разместиться и совершить такое дальнее и опасное морское путешествие восемьдесят два революционера, да еще с запасами оружия и патронов.
На территории Ориенте высятся и горы Сьерра-Маэстра, куда Фидель с немногими оставшимися в живых товарищами ушел после разгрома его отряда. Там росло и крепло повстанческое движение, и оттуда позднее двинулись в победный освободительный поход через весь остров главные боевые силы прославленных «бородачей». В общем, земля Ориенте, в полном смысле этих слов, вскормила и вспоила кубинскую революцию.
В те тревожные январские дни провинция Ориенте оказалась самой угрожаемой частью Кубы. Ведь именно на ее территории в нескольких десятках километров от Сантьяго в глубокой удобной бухте размещена американская военная база Гуантанамо, битком набитая боевыми кораблями, авиацией и морской пехотой США. Отсюда прежде всего и можно было ожидать нападения. Поэтому мы нисколько не удивились, когда узнали, что именно в Сантьяго находится сейчас штаб-квартира министра обороны Кубы, одного из вождей и героев кубинской революции Рауля Кастро, родного брата Фиделя.
Мы понимали, какой трудный момент переживает Куба и как сильно должен быть занят министр обороны. Но, как литераторы, мы не могли упустить возможность такой интересной встречи и попросили нашего «координатора» из Института дружбы Мигеля Порталина-Пампина выяснить, не сможет ли министр хоть ненадолго принять нас. То ли у Мигеля были очень крупные связи, то ли все объяснялось дружеской любезностью министра, но согласие Рауля Кастро было получено.
Еще до полудня мы подъехали к небольшому двухэтажному дому, одиноко стоявшему на вершине невысокого холма в окрестностях Сантьяго. В прохладной затененной комнате, где не было ничего, кроме рабочего стола да стульев, навстречу нам поднялось несколько офицеров.
Широко и радушно улыбаясь, Рауль Кастро пожал нам руки и пригласил садиться.
Мы помнили его по фотографиям, печатавшимся в наших газетах, когда он в прошлом году приезжал в Москву. Москвичи и тогда поражались молодости этого двадцативосьмилетнего министра, а сейчас, при личной встрече, он казался нам еще более, просто невероятно молодым. В отличие от своего брата, он невысокого роста, с худощавой и стройной, изящной фигурой. Синий берет, по-юношески надетый набекрень, темный пушок усов, которые как будто только начинали пробиваться, широко расстегнутая на груди защитная гимнастерка, веселое лицо, живые сверкающие глаза, порывистые движения. Внешность, по нашим представлениям, характерная для вчерашнего выпускника офицерского училища — командира взвода или роты. Но мы знали, что перед нами сидит не только министр, руководитель вооруженных сил страны, носящий высшее в кубинской армии звание майора — «команданте», но и закаленный в боях полководец, прошедший бок о бок с Фиделем через все испытания революционной войны, командовавший повстанческим фронтом, один из организаторов народной победы.
Это была богатая биография, хоть и принадлежала она очень молодому человеку. Впрочем, по мере того как мы присматривались к нему, за этой молодой внешностью все больше ощущался многоопытный, уверенный в себе человек, со зрелым, недюжинным характером, с твердой волей. Он был, пожалуй, моложе всех офицеров, находившихся в комнате. Но уважение и почтительность, лишенные всякого оттенка подобострастия, сквозившие в их отношении к министру, показались нам следствием не столько высокой должности, сколько личных качеств Рауля Кастро.
Он с несомненным удовольствием стал вспоминать о своей поездке в Москву. Он сказал, что мечтает снова побывать в нашей столице, поездить по стране, но уже не с официальным визитом, а «просто так, чтобы без всякого протокола», — смеясь, пояснил он.
Мы спросили, чем живет сейчас кубинская армия, каково настроение солдат, поинтересовались принципом комплектования войск.
— Вы, вероятно, знаете, что армия на Кубе комплектуется по принципу добровольности, — отвечал Рауль Кастро. — Правда, у нас нет недостатка в энтузиастах, желающих служить в войсках, но армия наша даже в эти беспокойные дни сравнительно невелика, а основу вооруженных сил страны составляет сам народ, взявший оружие, — отряды народной милиции, созданные повсеместно. Вы спрашиваете, чем живет сейчас наша армия? Она приготовилась к боям на случай вторжения, она строит оборону, но главное — она учится. Учатся все — от солдат до высшего командного состава. Мне тоже приходится каждый день несколько часов заниматься своим военным образованием. Ведь в нашей армии практически нет ни одного офицера, окончившего академию, — все старые офицеры были приверженцами Батисты. А мы, может быть, хорошие партизаны, но нам еще многого не хватает, чтобы стать настоящими офицерами регулярной армии. Поэтому мы прежде всего учимся, и с нами учатся наши солдаты. У нас мало времени, но мы стараемся не терять его даром.
И Рауль Кастро рассказал нам, как накануне, находясь в одной из частей близ Сантьяго и инспектируя оборонительные позиции, он обратил внимание на плохо замаскированные, заметные издали окопы, около которых отдыхала группа солдат. Министр решил пробрать их за небрежность и, подойдя, сделал строгое замечание. К его удивлению, солдаты в ответ на выговор дружно захохотали, и министр долго не мог понять, в чем дело. Наконец выяснилось, что это ложные окопы, вырытые специально для того, чтобы обмануть противника, а настоящая линия обороны — позади и там все хитро и тщательно замаскировано, по всем правилам военно-инженерного искусства. Солдаты пришли в восторг от того, что им удалось обмануть самого министра, а ему оставалось только похвалить и поблагодарить их.
По словам Рауля Кастро, в армии кроме чисто военной учебы уделяют очень большое внимание культурному развитию солдат и особенно их политической подготовке. Он образно сказал, что политические знания нужны солдату, как патрон винтовке, и что в этом деле командирам очень помогает художественная литература.
— Я думаю, вам приятно будет узнать, что у нас в армии знакомы с многими книгами советских писателей. Читают и «Разгром» Фадеева и «Тихий Дон» Шолохова, но самой любимой книгой наших офицеров и солдат стало «Волоколамское шоссе» Александра Бека — оно выдержало у нас уже несколько изданий. Ведь для нас это не только талантливое художественное произведение, а настоящий учебник жизни. Там так хорошо показано превращение гражданских людей в настоящих военных, в боевых солдат. Мы взяли эту книгу на вооружение, и каждый командир роты обязан иметь ее при себе вместе с уставом, изучать и читать вслух бойцам. Расскажите об этом Александру Беку.
Он стал расспрашивать нас, над чем сейчас работает Бек, где живет герой его книги Баурджан Момыш-Улы, и сказал, что надеется когда-нибудь видеть писателя и его героя здесь, на Кубе.
Подали кофе, и мы выпили по рюмке кубинского рома с традиционным тостом за дружбу наших народов. Прошло уже около часа, и мы забеспокоились, что отнимаем у министра слишком много дорогого ему времени. Но Рауль Кастро запротестовал:
— Я рад воспользоваться приездом гостей, чтобы немного отдохнуть, — признался он и тут же предложил: — Хотите, я покажу вам старинную испанскую крепость, она недалеко отсюда.
Крепость оказалась всего в нескольких минутах езды и, построенная на высокой скале над океаном, была действительно очень живописной. Мы прошли висящий на цепях подъемный мост, поднялись по старым узеньким каменным лестницам и попали на верхнюю крепостную террасу. Отсюда, с большой высоты, открывался чудесный вид на залитый солнцем океан, на бухту Сантьяго, на город, раскинувшийся вдали.
Рауль, казалось, был переполнен стремительной молодой энергией. Он то с юношеской легкостью взбегал по крутым лестницам, то, вспрыгнув на парапет крепостной стены и стоя над краем головокружительного обрыва, с жаром рассказывал нам историю этой крепости, существующей уже более трехсот лет.
При Батисте она была в полном запустении — ею уже много лет никто не интересовался. Сейчас здесь работала воинская строительная команда — несколько десятков солдат из ближайшей армейской части во главе с офицером.
Мы сначала решили, что крепость восстанавливают из-за ее военного значения, но это было совсем не так. Ее приводят в порядок как исторический памятник, и солдаты не прекращали тут работу даже в это тревожное полувоенное время.
Нам особенно понравилось, с какой гордостью и любовью к реликвиям своей старины показывали работавшие тут солдаты (среди них были и белые, и негры, и мулаты) всевозможные древние предметы, найденные ими при разработке крепостных развалин, — старинные глиняные чернильницы, искусно сделанное деревянное распятие XVI века, резные скамьи. Мы увидели зарешеченную подземную темницу, в которой узники медленно умирали голодной смертью — там была найдена груда человеческих костей. Потом нас повели в один из крепостных казематов и показали какую-то бездонно черную дыру. Это был колодец, пробитый через всю массивную скалу до самой воды. В старину испанские завоеватели бросали сюда непокорных кубинцев, а внизу жертву поджидали страшные океанские акулы.
— А теперь спустимся вниз, к берегу, — предложил Рауль. — Я хочу показать вам бухту Сантьяго.
Внизу у дощатого причала уже стоял маленький белый глиссер. Министр пригласил нас сесть, сам взялся за руль, а на корме поместился один из сопровождавших его солдат с автоматом. Широко распуская пенистые белые усы, глиссер стремительно понесся по голубым волнам бухты.
Мы объехали вокруг небольшого, густо застроенного свайными домами островка, где живут рыбаки Сантьяго. С берега люди, узнавшие издали Рауля, радостно кричали, махали ему руками. Мы побывали в порту, где стояли под разгрузкой японский и норвежский пароходы, полюбовались панорамой города. Вдали на вершине холмистого гребня густо дымил цементный завод, а рядом темнел силуэт высокого элеватора. Рауль быстрым движением руки показал на него.
— Одним из владельцев этого элеватора раньше был отец моей жены. Он, как и наш с Фиделем отец, был богатым человеком.
Мы осторожно поинтересовались, где теперь находится тесть Рауля Кастро.
— Сейчас он в народной милиции, — сказал министр.
Когда час или полтора спустя глиссер, прервав свой стремительный полет, плавно остановился у того же причала, мы, поблагодарив Рауля за приятную морскую прогулку, шутя сказали ему, что если он управляет своим министерством так же искусно, как глиссером, то Куба явно непобедима. Он рассмеялся и ответил, что, к сожалению, министерством управлять куда труднее, но в том, что Куба непобедима, он глубоко уверен.
Выйдя на берег, мы по приглашению Рауля присели за столиком бара на открытом воздухе, в тени густых деревьев. Перед каждым из нас поставили стакан с напитком, состоящим из рома, минеральной воды и лимона. В стаканах зеленели маленькие веточки горького хинного дерева. Рауль сказал, что это сравнительно новый напиток. Он называется «сикетрия», и происхождение этого названия связано с историей кубинской революции.
Надо сказать, что издавна излюбленным развлечением кубинцев были петушиные бои. Здесь это такое же национальное зрелище, как в Испании коррида — бой быков. Боевые петухи — птицы особой породы, их специально выращивают и воспитывают. Во время боев работает тотализатор, и зрители заключают между собой пари. Нам приходилось кое-где видеть небольшие, посыпанные песком арены для петушиного сражения, но ни разу не довелось присутствовать на этом зрелище.
Говорят, петухи дерутся всерьез и яростно — насмерть. Тот из них, который оказывается сильнее, нередко сражает своего противника одним точным и сильным смертельным ударом в грудь, ломая ему какую-то жизненно важную косточку. Вот этот смертельный удар и называется «сикетрией».
Термин раньше был специальным и широкого хождения не имел. Но в первый период революции, когда началась конфискация крупных имений у латифундистов, один реакционный кубинский журналист как-то написал в своей статье, что правительство «сикетрирует» помещиков. Журналист этот потом удрал с контрреволюционерами за границу, а выражение его подхватили — было в этом слове что-то такое, что понравилось народу.
Но особенно популярным термин «сикетрия» стал благодаря одной из речей знаменитого героя кубинской революции Камилло Сьенфуэгоса, впоследствии трагически погибшего.
Это было в начале аграрной реформы. Помещики-латифундисты, чувствуя, что их собственности грозит опасность, но еще надеясь, что революционное правительство не решится отобрать их владения, задумали хитрый ход. Ассоциация богатейших латифундистов заявила, что она, поддерживая революцию, с целью укрепления крестьянских хозяйств в стране решила дать крестьянам 10 тысяч телок из своих имений. Этим «широким жестом» они надеялись задобрить правительство и завоевать симпатии крестьянства. Камилло Сьенфуэгос, превосходный оратор и остроумный человек, разоблачая в своей речи ловкую игру латифундистов, сказал стихами:
Con novillas, о sin novillas
Les partimos la siquetrilla!
То есть «С телками или без телок, мы свернем им шею!» Эти стихи со смехом повторяли все, «сикетрия» стала излюбленным словечком кубинцев, и какой-то предприимчивый содержатель бара тут же изобрел напиток под этим названием, что обеспечило новой смеси широкую популярность и всеобщее распространение.
«Сикетрия» оказалась довольно вкусной и хорошо утоляла жажду в этот жаркий тридцатиградусный день. К тому же нам сказали, что присутствие хины в напитке делает его хорошим предупредительным средством против лихорадки.
Как только мы допили свои стаканы, Рауль Кастро взглянул на часы и поднялся из-за стола.
— Пора обедать, — заявил он. — Поедем к вам в отель и пообедаем вместе.
Превосходный, благоустроенный отель «Версаль», построенный уже после революции, находился за окраинами Сантьяго. В это утро в гостиницу приехала большая группа туристов из Соединенных Штатов, и, когда мы вышли во дворе отеля из машин, американцы сразу же узнали и окружили Рауля Кастро. Завязался разговор.
— Мы рады вас видеть на Кубе, — сказал им Рауль. — Хотя ваше правительство и разорвало дипломатические отношения с нами, вы можете приезжать сюда, когда захотите. Как вы чувствуете себя у нас?
— Свободнее, чем в Соединенных Штатах, — быстро и тихо сказал кто-то рядом со мной.
Я обернулся и увидел немолодую американку в широкополом кубинском сомбреро. Она стояла совсем близко от Рауля и бросила ему эту фразу так, чтобы не услышали ее спутники. Рауль Кастро, видимо, услышал и дружески, понимающе кивнул ей. И хотя почти все эти туристы из США были настоящими друзьями свободной Кубы, — судя по тому, как искренне приветствовали они Рауля, с каким сочувствием говорили о борьбе кубинского народа, — все же американка, вероятно, не зря была осторожной. Молодая туристка с лохматой Модной прической холодно и даже неприязненно смотрела на Рауля, а потом, поджимая губы, вызывающе спросила:
— Собирается ли Куба платить свои долги Соединенным Штатам?
— Почему же нет? — спокойно возразил министр. — Только давайте соберемся и вместе подсчитаем, что мы вам должны и что вы нам. И если окажется, что долг за Кубой, — мы заплатим. Наша страна гораздо меньше и беднее вашей, но мы не хотим чужого. Мы ведь недавно обратились к вашему правительству с предложением обсудить вслух, на страницах печати, наши обоюдные претензии. Спросите в Вашингтоне, почему очи отказались.
Американцы дружно засмеялись — ответ понравился им. Лохматая туристка передернула плечами, загримасничала, но возразить не сумела. А Рауль стал подробно объяснять туристам, как дорого обходится Кубинской республике одна американская база Гуантанамо, которая способствует утечке национальной валюты, приводит к спекуляции долларами, к созданию черного рынка.
На прощанье американцы сфотографировались с Раулем.
За обедом Рауль рассказывал много интересного, то вспоминая героические дни революционной войны, то обращаясь мыслями к трудному для молодой республики 1959 году, когда положение страны было особенно тяжелым, а контрреволюция плела один заговор за другим, стараясь вернуть Кубу под господство империалистов. Он говорил о том, какие опасные моменты пережило революционное правительство и как каждый раз Фидель смело шел навстречу опасности, всегда обращаясь к народу, опираясь на его помощь и поддержку
Правые элементы, зная, что сам Фидель происходит из состоятельной семьи помещика-латифундиста, первое время надеялись, что он не даст революции зайти слишком далеко и основы прежнего экономического уклада страны останутся нетронутыми. Когда же они увидели, что он не оправдал их надежд, а пошел вместе с народом, началась борьба против правительства, яростная, с использованием всех средств, с заговорами, террором, даже восстаниями.
Осенью 1959 года такое восстание поднял в Камагуэе командующий войсками этой провинции майор Умберто Матос. В самый разгар восстания Фидель сел на самолет и прилетел в Камагуэй вместе с Камилло Сьенфуэгосом. Они бесстрашно пошли по улицам города, и с каждым шагом вокруг них росла толпа. Горожане, узнав, что прибыл Фидель, почти все вышли на улицы. Тогда Фидель обратился к ним с пламенной речью, разоблачая ложь заговорщиков. И народ с восторгом приветствовал его. Вместе с этой многотысячной толпой Фидель пошел в крепость, где была резиденция Матоса, отстранил его от должности и арестовал. В крепости же с тех пор устроена школа.
А за несколько месяцев до этого восстания произошло еще более опасное событие — бывший тогда президентом Кубы Мануэль Уррутия оказался замешанным в заговоре против республики.
— Когда Фидель сообщил мне об этом и привел факты, я был взбешен, — рассказывал нам Рауль. — Я заявил брату, что сейчас же отправлюсь в президентский дворец и вышвырну оттуда предателя. Но Фидель остановил меня. «Не горячись, Рауль, — сказал он. — Если ты вышвырнешь его или арестуешь, это будет в глазах многих просто «дворцовым переворотом», какие раньше часто бывали на Кубе. Нет, пусть нас рассудит народ. Я не хочу руководить правительством, если президент изменяет делу народа».
В этот день по радио было передано известие, взволновавшее всех. Жителям Кубы сообщили, что Фидель Кастро решил сложить с себя свои полномочия и уйти в отставку и что вечером он сам выступит по радио и телевидению и объяснит народу мотивы своего решения.
Куба мгновенно забурлила — народ был поражен этим сообщением. Как может Фидель, любимый герой революции, вождь всего народа, уйти в отставку, отстраниться от великого дела, которому он посвятил жизнь? Как он может думать, что народ отпустит его, позволит ему уйти? Все терялись в догадках, люди вышли на улицы во всех городах и селах, жизнь острова была буквально парализована, и население страны от мала до велика с нетерпением ждало обещанных объяснений Фиделя.
В назначенный час Фидель выступил с речью, в которой привел доказательства измены президента и заявил, что в этих условиях не считает для себя возможным оставаться на посту премьер-министра. И тогда толпы народа, слушавшие эту речь в Гаване, хлынули в гневе к дворцу президента.
— Нам пришлось уже спасать Уррутия, — смеясь, вспоминал Рауль. — Разъяренный народ хотел линчевать предателя, и мы с трудом сумели уберечь его от расправы. Народ единодушно заявил, что Фидель должен остаться, а Уррутия был отстранен от власти.
Мы поднялись из-за стола, когда день уже клонился к вечеру. Готовясь распрощаться с нашим гостеприимным хозяином, мы шутя сказали ему, что нас будет мучить совесть, так как мы, наверно, серьезно подорвали сегодня обороноспособность Кубы, отняв столько времени у министра обороны. Но, как выяснилось, Рауль еще не собирался отпускать нас.
— В моем штабе знают, где я, и, если потребуется, я тотчас буду на месте, — сказал он. — Вам надо посмотреть еще одну здешнюю достопримечательность. Я повезу вас в поселок, который правительство построило для безработных Сантьяго.
Эта поездка была такой памятной для нас, что о ней стоит рассказать подробнее.
Долгие годы на окраине Сантьяго находился страшный по своей бедности поселок Мансана-де-Гомес. Мы видели его остатки, и зрелище это поистине угнетающе. Узенькие улочки, залитые грязью, по которым невозможно было проехать ни летом, ни зимой, непросыхающие зловонные лужи, отбросы и нечистоты. А по обеим сторонам этой грязной дороги, построенные вкось и вкривь, тесно привалились друг к другу жалкие низкие и темные лачужки, кое-как сколоченные из обломков дерева, из обрезков жести и даже из кусков картона.
В этих лачугах в неописуемой бедности и тесноте, лишенные простейших санитарных условий, годами и десятилетиями жили многочисленные, многодетные семьи. Во время сильных ливней жилища эти просто рушились.
Жили тут безработные люди, нищие, главным образом негры и мулаты. Они добывали себе средства к существованию, роясь на мусорных свалках. У них даже было своеобразное деление по «специальностям» — одни собирали куски дерева, другие бумагу, третьи консервные банки, четвертые бутылки, и никто не имел права вторгаться в чужую область этого промысла.
Нищета, голод, болезни, высокая смертность были вечным уделом этих людей. Казалось, им не на что надеяться, и они навсегда обречены на беспросветное существование. Но пришла революция, и судьба их переменилась. Большинство жителей Мансана-де-Гомес получило работу, другие — пособия. Но условия их жизни все еще оставались очень тяжелыми, и тогда правительство решило построить для них новый поселок — точно такой же, какие строятся на Кубе для крестьян, вступивших в сельскохозяйственные кооперативы.
Этим людям нечем было заплатить за будущее жилье, и их лишь обязали работать на стройке и за это еще давали зарплату, обеспечивающую самый необходимый прожиточный минимум. Бывшим безработным и нищим поистине все происходящее казалось сказкой: взамен своего оплаченного государством труда каждая семья безвозмездно получила в полную собственность чудесный новенький отдельный дом из нескольких комнат, со всеми удобствами — электричеством, газом, водопроводом, канализацией. К тому же каждый дом был полностью меблирован — ведь не тащить же нищенские пожитки из старых лачуг, — и мебель эта тоже была дана им бесплатно.
Кварталы аристократов и богачей в Сантьяго носят название «Виста аллегрэ» («Веселый вид»). Поселок бывших люмпенов города решено было назвать «Нуова виста аллегрэ» («Новый веселый вид»).
Но мало было построить поселок. Следовало научить всех этих людей пользоваться коммунальными удобствами, которые они впервые в жизни получили в свое распоряжение. Нужно было организовать перед вселением поголовную санитарную обработку, провести кропотливую воспитательную работу с людьми.
Когда мы осматривали «Новый веселый вид», поселок был построен и заселен процентов на семьдесят. Остальные дома еще строились, но уже в первой половине 1961 года все строительство должно было завершиться, а старая, грязная Мансана-де-Гомес навсегда исчезнуть с лица кубинской земли.
Узнав историю этого поселка, мы с волнением смотрели на его чисто выметенные асфальтовые улицы, на ряды разноцветных, весело окрашенных домиков с большими окнами, на открытые террасы, где в креслах-качалках или шезлонгах кое-где отдыхали старики, на большое, сверкавшее зеркальными стеклами здание школы с широким двором, где бегали веселые стайки аккуратных ребятишек. И невольно думалось о том, что же должны чувствовать эти люди, которым революция впервые дала возможность ощутить свое человеческое достоинство.
Впрочем, то, что чувствуют эти люди, мы поняли с первых минут приезда в новый городок. Это было настолько волнующим зрелищем, что в течение полутора часов нашего пребывания в поселке мы лишь молча ходили следом за Раулем, наблюдая за происходящим.
Едва успели мы выйти из машины, как из конца в конец по всему поселку пронесся крик:
— Рауль приехал! Рауль здесь!
Первыми примчались со всех сторон быстроногие мальчишки и девчонки всех цветов и оттенков кожи. Они подняли веселый гвалт и, окружив Рауля, смотрели на него восторженными, влюбленными глазами. За ними стали сбегаться из домов мужчины, женщины с детьми на руках, старики. Толпа вокруг нас росла с каждой секундой.
Кубинцы вообще народ непосредственный и шумный. Здесь же шум стоял такой, что его, казалось, должен слышать весь Сантьяго. Толпа бурлила, каждый норовил протиснуться поближе к Раулю, женщины протягивали к нему своих детей, мужчины пожимали ему руки, похлопывали по плечу, старались обнять.
— Спасибо правительству. Спасибо Фиделю и тебе!
— Благослови тебя бог!
— Дай тебе бог здоровья, Рауль!
— Береги себя, Рауль!
Такие возгласы сыпались со всех сторон, Рауль не успевал отвечать на них. Я видел, как высокая молодая мулатка в спортивной кофточке и брюках энергично пробиралась к нему через толпу. Ей удалось наконец протолкаться, и она счастливо прижалась лицом к его плечу, а потом умоляюще стала просить дать ей что-нибудь на память. Он достал из кармана носовой платок со своими инициалами, и она выхватила этот сувенир из его рук, радостно смеясь.
— Смотри не потеряй! — шутливо наказал Рауль.
— Да что ты, что ты! Я буду хранить его всю жизнь! — закричала она в ответ, зажав свою добычу двумя руками.
С трудом пробираясь сквозь это шумное скопище людей, мы вошли в ближайший домик. Здесь жила негритянская семья — десять человек. В доме были четыре просторные спальни, большая столовая, кухня. Все вокруг выглядело чисто и нарядно. Семья с восторгом встретила Рауля, — видно было, что это посещение останется предметом их гордости на много лет. Вслед за нами в открытые входные двери лился с улицы поток людей, и вскоре в домике стало так же тесно, как в лачугах старой Мансана-де-Гомес.
В первой комнате на низеньком стульчике сидела девочка-негритянка лет двенадцати. У нее были широко открытые незрячие глаза и бессильные парализованные ноги, — видимо, она перенесла какую-то тяжелую болезнь, может быть полиомиелит. Не понимая причины этого шума, вдруг заполнившего весь дом, она взволнованно вертела головой, стараясь догадаться, в чем дело. Кто-то сказал ей, что к ним пришел Рауль Кастро.
Казалось, удар тока потряс девочку.
— Рауль? Где Рауль? Здесь Рауль? Это правда? — задыхаясь, твердила она. Ее руки и губы дрожали, и она в лихорадочном волнении шарила в пространстве своим невидящим взглядом.
Рауль подошел к больной девочке и, положив руку на ее жесткие курчавые волосы, что-то тихо ей сказал. Девочка порывисто схватила обеими руками руку гостя, и вдруг такое сверкающее пронзительное детское счастье засияло на ее темном лице, что мы, не сдержав слезы, разом отвернулись.
Когда мы выходили из этого домика и хозяева провожали Рауля возгласами благодарности и своими благословениями, я увидел снаружи на дверях дома надпись. Эта надпись была краткой, но полной такой же внезапной ошеломляющей силы, как и радость, осветившая лицо искалеченной болезнью негритянской девочки. На дверях дома было написано:
«Этот дом — мой! Мне дала его революция. Чтобы отнять его у меня, меня надо убить!»
И я подумал, что в эти дни все кубинцы — от последнего бедняка Сантьяго до этого молодого министра, до его брата, вождя революции Фиделя Кастро, — весь народ, как один человек, мог бы, перефразируя эти гордые слова бывшего нищего, написать на дверях своей свободной солнечной Кубы:
«Эта страна — моя! Мне дала ее революция! Чтобы отнять ее у меня, меня надо убить!»
Но народ нельзя убить, народ бессмертен. Именно поэтому Куба непобедима. Именно поэтому она прошла и проходит через столько опасностей и испытаний и уверенно шагает в свое будущее по широкому пути, открытому для нее революцией.

Дочери Кубы

Поздно вечером мы подъехали к дому, окутанному густым садом. Здесь жил Рауль Кастро. Дверь нам открыла его жена — Вильма Эспин, высокая, стройная и миловидная женщина, в очень оригинальном платье из ткани, которой могла бы позавидовать любая журналистка. На ней были отпечатаны заголовки различных прогрессивных газет всего мира — французской «Юманите» и английской «Дейли уоркер», итальянской «Унита» и бельгийской «Драпо руж», кубинских «Революсьон» и «Эль Мундо». Мы шутя поинтересовались, не встречаются ли тут заголовки «Правды» или «Известий». Вильма, смеясь, стала перебирать подол платья, разыскивая их, и с сожалением развела руками — советская пресса на платье не была представлена.
Биография Вильмы Эспин тесно связана с кубинской революцией. Еще студенткой она принимала участие в работе революционной подпольной организации. Это было здесь, в Сантьяго.
Руководил этой организацией молодой бесстрашный революционер Франк Паис, впоследствии убитый батистовцами. Вильма, или, вернее, Дебора — так ее звали в революционном подполье — была активной помощницей Паиса. Учась в Массачусетском университете в США, Вильма выполняла роль связной между подпольщиками Сантьяго и братьями Кастро, которые находились тогда в эмиграции в Мексике и готовились к своей исторической экспедиции на «Гранме». Потом, в дни революционной борьбы, Вильма прошла бок о бок с Раулем весь нелегкий путь поражений и побед. Сейчас она крупный общественный деятель, можно сказать, первая женщина страны, поскольку именно ее избрали руководительницей всекубинской демократической женской организации.
Но есть теперь у Вильмы Эспин и другая важная обязанность, связанная с ее прежним подпольным именем — Дебора, которое, впрочем, сейчас принадлежит уже не ей. С этим памятным именем вошло в жизнь третье лицо в семье Кастро — их маленькая дочь. Только немногим больше года Деборе Кастро, но, конечно, в этой скромной, уютно обставленной квартире она не третье, а первое лицо — любимица семьи и друзей Рауля и Вильмы. И, без сомнения, в семье революционеров, борцов девочка вырастет достойной дочерью свободной Кубы, одной из тех замечательных женщин, которых так часто встречаешь в городах и деревнях солнечного острова.
Первое, что бросается в глаза всякому, кто впервые попал на Кубу, — это красота кубинских женщин. Недаром какой-то иностранец — наверно, он был промышленником — сказал, что Куба — фабрика, которая непрерывно вырабатывает женскую красоту.
Просто удивительно, до чего красивы кубинки! В первый день нашего пребывания на Кубе, когда мы ходили по Гаване с Митей Павлычко, он то и дело вслух выражал свое восхищение:
— Посмотрите, какая красавица! А вот!.. А вот!..
Действительно, почти каждую женщину в толпе пешеходов, текущей по широкой столичной улице, можно было без преувеличения назвать красавицей. Да и потом, когда мы ездили по острову, нам порой казалось, что некрасивых женщин здесь вообще нет. Большей частью черноволосые, со смугловатой нежной кожей и правильными чертами лица, с глубокими темными глазами, кубинки к тому же, как правило, обладают стройными, гибкими фигурами. Одеваются они очень просто, скромно, но у каждой в наряде есть что-то свое, хотя надо сказать, что, по нашим представлениям, их туго облегающие платья порой кажутся чересчур уж смелыми и слишком выразительно подчеркивают все достоинства фигуры.
Как-то, бродя по городу с Гильеном, мы пришли к старинному зданию, где теперь помещается городской муниципалитет. У ворот около стены сидели на корточках с оружием в руках два молодых бойца народной милиции — парень и девушка. Узнав Гильена, они заулыбались. Парень, с фигурой тяжелоатлета, могучий и широкий в кости, был, видимо, рабочим. Девушка же отличалась какой-то особенной красотой. Темноволосая, белолицая, с огромными черными глазами, она была бы завидной натурой для любого художника, и лицо ее, казалось, способно вернуть в лоно реализма самого заядлого абстракциониста. При этом она держалась с такой естественной простотой и скромной застенчивостью, так была чужда какого-нибудь кокетства, словно никогда не смотрелась в зеркало и ничуть не догадывалась о своей красоте.
На ее лице не было никаких следов косметики, и чуть-чуть мешковатая гимнастерка совсем не портила ее стройной, ладной фигуры. Только ногти на тонких, как у пианистки, пальцах были тщательно и ярко отманикюрены. Но эти тонкие пальцы крепко сжимали грубую ложу тяжелого карабина.
— Сеньорита, наверно, студентка? — полюбопытствовал я, и она, смущенно покраснев, подтвердила — да, она учится в Гаванском университете.
Мы вошли во внутренний дворик муниципалитета, а часовые остались в воротах, с интересом наблюдая за нами. Солнце заливало все вокруг жарким светом. Каменная колоннада нижнего этажа здания окаймляла дворик со всех четырех сторон, в глубине, под ее сводами, лежали резкие черные тени. В центре двора цвели пестрые крупные цветы, росли роскошные королевские пальмы — их ветви бросали зеленые блики на белую мраморную статую первооткрывателя Кубы Христофора Колумба, возвышавшуюся на невысоком постаменте. И все это — красота щедрой южной природы, красота старой архитектуры и искусства и живая одухотворенная красота девушки с боевым оружием, стоявшей в арке ворот, — как бы складывалось в один образ чудесной страны, нежно красивой и мужественно суровой в это тревожное время.
Нет, женщины Кубы не просто красивы. Их внешняя красота обычно сочетается с глубокой душевной красотой, с горячей любовью к родине, с пламенным патриотизмом. Кубинские женщины были большой силой в дни революции, и сейчас они играют очень важную роль во всех областях жизни новой народной республики.
Их знаменем, их постоянным примером в борьбе за свободу навсегда остается бессмертный образ славной кубинской женщины-патриотки Марьяны Грахалес.
Марьяна Грахалес была матерью генерала Антонио Масео — национального героя Кубы, борца за ее освобождение от испанцев. У нее было шесть сыновей, и пятерых она послала сражаться за свободу родной страны. Все они погибли. Когда Марьяна Грахалес узнала о гибели пятого сына, с ней оставался ее последний мальчик — подросток лет четырнадцати. «Иди и сражайся против наших поработителей, — сказала она ему. — Ты должен заменить своих павших братьев». И мальчик ушел.
И вот мы в доме, где жила замечательная женщина. Нас привез туда Рауль Кастро после поездки в поселок бывших безработных. Этот маленький неказистый дом, тесно зажатый в длинном ряду таких же ничем не примечательных строений на узкой окраинной улочке Сантьяго, — национальная реликвия Кубы: здесь родился генерал Масео. Но в нем живут и сейчас. Хозяйку этого дома зовут Фелисией Масео — она родная племянница генерала. Ей уже за шестьдесят, этой полной, добродушной негритянке. Верная революционным традициям своей знаменитой семьи, она приняла участие в народной борьбе против тирании Батисты. В этом доме она не раз скрывала подпольщиков и партизан. Здесь была Явочная квартира повстанцев, а теперь у нее нередко собираются боевые товарищи, вспоминая минувшие дни за чашкой вкусного кофе, приготовлением которого, как нам сказали, славится Фелисия.
Квартира ее обставлена очень скромно, даже бедновато, а одна маленькая комната и вовсе пуста — та самая, где родился Масео. На стенах висят портреты генерала и его родных, но это все-таки просто жилой дом, а не музей, который, конечно, со временем будет здесь создан.
Нас усадили на открытой веранде, густо увитой зеленью и выходившей в сад, наглухо замкнутый с остальных трех сторон стенами соседних домов. Такие внутренние садики типичны для наших среднеазиатских республик, и Хамид Гулям заявил, что ему кажется, будто он у себя дома, в Ташкенте. Хозяйка захлопотала у очага, готовя свой прославленный кофе, около нее вертелись детишки всех возрастов — маленькие потомки Масео, а между гостями бродила старая и добродушная собака, такая невероятно толстая, что она уже с трудом передвигала на кривых бульдожьих ногах свое разжиревшее тело. Рауль и его офицеры, смеясь, говорили, что эта собака — вывеска дома — она уже своим видом доказывает, как сытно здесь кормят. Потом начались воспоминания, и немногословная Фелисия лишь изредка вставляла какое-нибудь замечание в беседу своих молодых гостей Кофе ее и в самом деле оказался великолепным, но особенно хороша была атмосфера этого дома, полная непринужденного, совсем семейного тепла, проникнутая товарищеским радушием и ненавязчивым гостеприимством. Как-то странно было, глядя на темнолицую хозяйку, настоящую заботливую мать семейства, думать о ней как о бесстрашной подпольщице, закаленной революционерке, носящей грозное для врагов Кубы имя Масео.
Мы видели много выдающихся, всенародно известных сейчас на Кубе женщин. Это и Вильма Эспин, и Винсентина Антунья, и Эдит Бучака, о которых я уже рассказывал, и Селия Санчес — личный секретарь Фиделя Кастро, ветеран революции, прошедшая с повстанцами весь нелегкий путь их борьбы. Женщины эти сейчас занимают ответственные посты в государстве, руководят многими важными областями жизни Кубы, а если наступит час опасных испытаний для народа, все они снова встанут с оружием в руках на защиту родины. Недаром и в армии, и в народной милиции Кубы так много женщин-добровольцев — истинных дочерей Марьяны Грахалес.
Уже после нашего возвращения с Кубы в Москву приехали два видных кубинских писателя. Как-то за обедом один из них, драматург Хуан Кардосо, рассказал нам о своих сборах в это дальнее путешествие.
— Моя жена сначала сомневалась, — говорил он, — правильно ли будет, если я уеду в такое неспокойное время, когда Куба ждет вторжения американцев? Но потом, подумав, она сказала: «Нет, ты не должен отказываться от поездки в Советский Союз — это так интересно и важно. Ты можешь быть спокоен: если они придут, я не пущу их в наш дом. Ведь у меня есть автомат, и я умею с ним обращаться. Они не войдут на этот порог, пока я жива, и ты, вернувшись, найдешь только их трупы».
Кардосо усмехнулся и добавил:
— Это не просто слова. Она у меня такая, что сделает все, как сказала.
Мне кажется, что самая популярная женщина сейчас на Кубе — диктор радио и телевидения Виолетта Касальс. Это кубинский Левитан в юбке. Голос ее здесь знаком каждому ребенку. И если кубинская революция говорит голосом Фиделя Кастро, а поет голосом Карлоса Пуэблы, то в эфире она вещает голосом Виолетты Касальс.
В дни борьбы с Батистой Виолетта скрывалась вместе с повстанцами в лесистых горах провинции Ориенте. Она была диктором партизанской радиостанции. Кубинцы хорошо помнят, как, бывало, сидя у своих приемников, они вдруг слышали, как в обычную вечернюю передачу неожиданно врывался красивый грудной женский голос, звучавший необычайно сильно и призывно:
— Говорит радио повстанцев!
Можно себе представить, с каким волнением, с какой горячей надеждой прислушивались к этому пламенному голосу из далеких лесов Сьерра-Маэстры люди во всех городах страны, угнетенные, задавленные полицейской тиранией ненавистного Батисты. Уже тогда полюбили кубинцы этот голос. А потом он звучал все громче, уверенней, радостней, пока радио освобожденной Гаваны голосом Виолетты Касальс не сообщило народу и всему миру о полной победе народной революции.
И сейчас во время всех народных торжеств, в дни праздников и важнейших событий над всей Кубой по-прежнему звенит полный революционного пафоса голос Виолетты Касальс. А когда наступают моменты опасности, он гремит тревожно, сурово, словно колокол, зовущий кубинцев к оружию, властно взывающий ко всем народам мира — спешите на помощь маленькой гордой стране, готовой на смертный бой за свою выстраданную и завоеванную свободу.
— Братья Америки! Свободные люди всех континентов! Куба не сдастся! Куба не подчинится! Пусть снова и снова звучит во всех уголках земли наш лозунг: «Родина или смерть! Мы победим!»
У нее поистине вулканический, термоядерный темперамент, у этого кубинского Левитана. Мы видели ее в день военного парада 2 января на Пласа Сивика, когда, стоя на трибуне у микрофона, Виолетта Касальс, маленькая белокурая женщина в защитной армейской гимнастерке, бросала в толпу лозунги, каждый из которых звучал, как пушечный выстрел, и отдавался гулким многоголосым эхом скандирующей толпы. Голос ее как бы взбирался по ступеням, от лозунга к лозунгу, наполняясь кипящей напряженной силой, и по временам казалось, что напряжение это достигло предела, что уже не только голосовые связки, но все нервы этой огненной женщины, собранные в тугой комок, зазвенели, как готовая лопнуть струна. И вдруг она делала еще одно, почти немыслимое внутреннее усилие, голос ее взвивался еще выше, и новый лозунг вырывался, словно добела раскаленный снаряд. Право же, нам иногда казалось, что не слова и фразы, а горящие факелы кидает с высоты этой трибуны Виолетта Касальс и всякий раз факел воспламеняет какую-то могучую взрывчатую смесь — таким громовым раскатом отвечала ей наэлектризованная ее голосом толпа, подхватывая на лету эти лозунги.
Мы слышали голос Виолетты Касальс каждый день, он сопровождал нас во все время нашей поездки по острову, звуча из автомобильного радиоприемника; он провожал нас на аэродроме Гаваны, когда мы улетали домой. И мы всегда будем вспоминать его как голос революционной Кубы, борющейся, строящей, побеждающей и готовой к боям.
В Сьерра-Маэстре мы встретились с девушкой, о которой мне хочется рассказать подробнее. Ее уже не только в переносном, но почти в прямом смысле можно назвать дочерью Марьяны Грахалес — она командует в народной армии женским батальоном, носящим имя матери генерала Масео.
Ольга Гевара, однофамилица известного героя революции, нынешнего министра промышленности Эрнесто Че Гевары, носит офицерское звание, равнозначное нашему старшему лейтенанту. Батальон ее располагается в Сьерре, а неподалеку в предгорьях лежит школьный городок Камилло Сьенфуэгоса, о котором я расскажу читателям ниже. Сюда и приехала Ольга на армейском джипе, чтобы повезти нас в глубинные районы этих знаменитых гор, где выросла и возмужала кубинская революция.
Невысокая, полненькая, словно вся налитая силой и энергией Ольга, жарко блестя задорными карими глазами, крепко, по-мужски тряхнула каждому из нас руку. С ее загорелого румяного лица ни на миг не сходила широкая белозубая улыбка, из-под берета лихо и беспорядочно выбивались черные пряди подстриженных волос, и во всем облике Ольги было какое-то веселое молодое озорство, не девичья, а скорее юношеская удаль. Она носила просторный, но не мешковатый комбинезон из плотной глянцевитой ткани, небольшой пистолет на поясе и высокие армейские ботинки. Ворот комбинезона свободно распахнут, рукава расстегнуты, и манжеты небрежно загнуты, обнажая почти до локтя полные руки с обязательным свежим и ярким маникюром, — вообще, по моим представлениям, кубинские женщины тщательно ухаживают за ногтями и, даже будучи в армии, в глубине глухих лесистых гор ухитряются делать маникюр.
Эти наманикюренные пальцы умели превосходно «крутить баранку», как говорят шоферы. Мы почувствовали это сразу, едва сели в джип. Вздымая сзади густые вихри пыли, Ольга с места повела машину на большой скорости, лихачески вывертывая на бесчисленных поворотах узкой грунтовой дороги.
Горы поднимались все выше, все гуще делались покрывающие их леса. Митя Павлычко, бесконечно влюбленный в свои родные Карпаты, с энтузиазмом уверял нас, что здесь все точь-в-точь, как в районе Коломыи. Но мы уже привыкли к тому, что он на каждом шагу находит сходство с Карпатами, и иногда принимались подтрунивать над ним:
— Митя, смотри, какая королевская пальма! Как в Карпатах.
— Митя, погляди, банановая плантация! Правда, похоже на Коломыю?
Первая наша остановка была у широкой, поросшей пальмами котловины, где у дороги на вершине холма стоял подбитый танк. Мы поднялись к нему, и Ольга сказала нам, что здесь когда-то произошел сильный и затяжной бой между повстанцами и солдатами Батисты. Партизан было совсем немного, но им удалось подбить этот танк. Батистовцы несколько раз посылали сюда подкрепления, чтобы оттеснить бородачей и увезти на буксире машину, однако все их попытки оказались тщетными. Ольга рассказывала, что нередко горсточка повстанцев одерживала победы над немалыми отрядами батистовцев. Солдаты диктатора панически боялись партизан Фиделя, особенно тут, в Сьерра-Маэстре, где партизаны чувствовали себя дома. После революции этот танк — кстати, он, конечно, американского производства — решено навсегда оставить здесь как памятник боевых дел повстанцев.
Мы понеслись дальше, проникая все глубже в самое сердце Сьерра-Маэстры. Впереди тяжелыми горбами поднимались горные хребты, повороты дороги открывали глубокие лесистые ущелья, и такие густые, перепутанные заросли тянулись справа и слева, что, казалось, человеку просто невозможно продраться через них.
Между тем дорога, вьющаяся по краю горного склона, стала совсем узкой — на ширину одной машины — и начала выписывать все более головокружительные крутые петли. Я только перед этим рассказывал своим спутникам о недавней поездке на Памир и о том, по каким крутым горным дорогам возили нас пограничники вдоль Пянджа. Теперь мне пришлось прикусить язык — дорога в Сьерра-Маэстре оказалась похлеще памирской.
Порой она устремлялась вниз под таким страшным углом, что машина, казалось, вот-вот оторвет свои задние колеса от земли, сделает сальто через голову и кувырком полетит куда-то в жуткую зеленую глубину ущелья. Иногда наш джип словно вставал стоймя, как собака, поднявшаяся на задние лапы, спинки сидений принимали почти горизонтальное положение, вой мотора становился натужно высоким, и машина медленно вползала на вершину откоса сумасшедшей крутизны. Мы всегда думали, что это уже предел наших возможностей, но за новым поворотом дороги открывался новый, еще более отвесный спуск или подъем, еще круче предыдущего.
Каждый раз, когда нас ждало очередное дорожное испытание, мы шутя произносили любимый лозунг кубинцев «¡Patria о muerte!», и Ольга при этом весело хохотала. Ее эти подъемы и спуски не беспокоили нисколько, и быстрые наманикюренные пальцы нашего водителя уверенно и легко прыгали по рычагам и кнопкам управления, а глаза зорко и неотрывно следили за всеми причудливыми фокусами дороги. Надо отдать справедливость и машине — это был японский джип — она вела себя безупречно и как кошка карабкалась по каменистым откосам, словно ее колеса были подбиты альпинистскими шипами.
После часа такой езды мы уже перестали реагировать на все эти опасности. Автомобиль и водитель оказались настолько надежными, что, если бы Ольга вздумала подняться по вертикальной стене, никто бы, наверно, не удивился и все лишь покрепче ухватились бы за сиденье. Но как раз в тот момент, когда мы решили, что для нас нет непреодолимых препятствий, Ольга остановила джип и сказала, что дальше уже не проедешь.
Над нами нависла вершина горы Минас-дель-Фрио. Оттуда сверху доносился громкий рокот тракторных моторов; там, по словам Ольги, работали бульдозеры — армейская часть строила дорогу.
Круто вверх уходило широкой лентой русло будущего шоссе, — видимо, бульдозеры прошли здесь день или два назад. Это еще нельзя было назвать дорогой — просто выступ в горном склоне, усыпанный мелкими камнями. Он поднимался под углом шестьдесят — семьдесят градусов, и, конечно, наш джип не взобрался бы по этой зыбкой дороге.
Ольга сказала, что до вершины надо идти еще километра полтора, и испытующе посмотрела на нас — пойдем ли. Конечно!
Сьерра-Маэстра — это не только заповедник кубинской революции, она и своего рода испытательный полигон народной армии и милиции. Сюда приезжает молодежь, чтобы проверить свою выносливость и упорство в трудных восхождениях на крутые горы. Тут есть знаменитый пик Туркино — одна из высочайших вершин Сьерры, на гребне которого, как шутя говорят кубинцы, зарыты офицерские погоны. Дело в том, что каждый курсант школы командиров перед тем, как получить офицерское звание, должен несколько раз совершить восхождение на этот пик — только после этого он становится офицером.
Минас-дель-Фрио, конечно, пониже Туркино, но все же это одна из вершин Сьерра-Маэстры, и мы честолюбиво решили подвергнуть себя этому испытанию. Оно, признаться, оказалось нелегким — откос был очень крутой, ноги глубоко увязали в мелких острых камешках, которые к тому же подавались вниз, и ты всякий раз, с усилием сделав шаг наверх, съезжал обратно на добрых полшага. Было жарко, пыльно. Болезненно пересыхало горло, чертовски хотелось пить, и приходилось то и дело останавливаться, чтобы отдышаться и вытереть заливающий глаза пот. Словом, когда мы забрались наверх, все были до предела измучены, мокры, пропылены с ног до головы.
На вершине Минас-дель-Фрио находятся промышленно важные залежи марганцевой руды. Но разработка их еще не начата, и пока только строится дорога. Тут расположены воинская часть и военная школа, раскинулись плантации кофейного дерева и строится небольшой городок. Нас приветливо принял командир части, и в солдатской столовой мы получили такой вкусный обед, какого не едали и в Гаване. Мы сказали об этом военным поварам, доставив им неописуемое удовольствие.
Обратный путь на нашем джипе оказался еще более сложным — спускаться с гор было куда труднее, чем подниматься. Как назло, стал иногда заедать один из рычагов скорости, и Ольга уже не смеялась и не шутила, а, хмурясь, настороженно вглядывалась вперед и по временам с беспокойством прислушивалась к мотору. Вдобавок ей досаждали советы и замечания, с которыми к ней то и дело приставали два шофера, сидевшие позади в кузове джипа.
Одним из них был наш Карлос, оставивший свой «кадиллак» в школьном городке и отправившийся с нами в эту поездку уже в качестве простого пассажира. Второй — шофер из воинской части в Минас-дель-Фрио — просил нас подвезти его на обратном пути.
Шоферы, как известно, испытывают подлинные муки, если они сидят в машине не за рулем, — им все время кажется, что тот, кто управляет автомобилем, ведет его не так, как надо. Во всяком случае, эти двое всю дорогу ехали в величайшем беспокойстве и надоели до смерти Ольге своими поучениями. Причем советы они давали весьма элементарные, подсказывая то, что Ольга хорошо знала без них.
— Тормози, тормози! — наставительно говорил Карлос, когда начинался спуск, хотя Ольга уже давно нажимала на тормоз.
— Давай на первую скорость! — командовал на подъеме военный шофер, не замечая, что Ольга еще за две секунды до этой команды перевела в нужное положение рычаг скорости.
В конце концов веселая, смешливая Ольга обозлилась и, обернувшись, резко сказала:
— Может быть, вы отложите свои дурацкие советы до тех пор, пока мы приедем?
Шоферы обиженно замолчали, но ненадолго. На ближайшем спуске повторилось то же самое. Вдобавок коллега Карлоса вперемежку с советами Ольге стал вспоминать, что вот на этом спуске две недели назад свалился в пропасть грузовик, а тут на повороте перекувырнулся джип с офицером. Эти рассказы, понятно, не облегчали нам нашего опасного путешествия, и мы свободно вздохнули, лишь когда доехали до подбитого танка, — дальше дорога была совсем легкой.
Мы дружно превозносили водительское искусство Ольги и в один голос объявили ее «королевой шоферов». До этого «королем шоферов» у нас считался Карлос, и теперь в нем забурлила профессиональная ревность. Он с явным неудовольствием слушал наши похвалы в адрес Ольги и раза два состроил презрительную гримасу — «подумаешь, королева!»
Когда мы, дружески распрощавшись с Ольгой, выбили тучи пыли из своих костюмов, умылись и сели в «кадиллак», отправляясь в обратный путь, Карлос, выезжая из школьного городка, будто невзначай сказал, что все же женщина никогда не сможет так водить машину, как мужчина. Мы в один голос запротестовали, возразив, что Ольга не уступит никакому мужчине, и тогда шоферская ревность Карлоса вдруг совсем ослепила его, едва не погубив безупречную до этого репутацию нашего водителя.
Видимо задумав показать нам, что значит «мужская езда», Карлос поддал «кадиллаку» газу, довел скорость километров до ста двадцати и при этом не заметил, как впереди широкое асфальтовое шоссе делает крутой поворот почти под прямым углом. Он спохватился уже совсем близко от поворота, резко нажал на тормоза, нас довольно крепко тряхнуло, и машина, пронзительно провизжав шинами по асфальту, все же развернулась на самом краю шоссе.
Никто из нас не сказал ни слова, мы только переглянулись, но Карлоса эта неудача подкосила окончательно: он счел, что в наших глазах его былая слава «короля шоферов» безвозвратно погибла и слепая чисто профессиональная ревность к одной из тех женщин, которых он так любил, полностью испортила его репутацию. Он погрузился в мрачное уныние, и нам пришлось успокаивать его и снова подтвердить, что звание «короля шоферов» остается за ним неколебимо. Мы даже выразили сожаление, что Карлос уже женат, а то бы мы женили его на Ольге, и тогда их дети ездили бы по кубинским дорогам со скоростью не меньшей, чем двести километров в час. Словом, мало-помалу нам удалось развеселить и приободрить нашего ревнивого Карлоса.
Помню, за обедом на Минас-дель-Фрио мы заговорили о том, как смело Ольга водит машину, и она, блестя глазами, вдруг озорно сказала:
— Знаете, я люблю, когда опасность, риск. Мне жить тогда веселее.
Видимо, она была одной из тех женщин, которым следовало бы родиться мужчинами. У нее мужской характер. Может быть, поэтому Ольга до сих пор не замужем, хотя ей уже за двадцать пять. Такие женщины с трудом находят себе пару, у них повышенные требования к характеру мужчины, а иные из мужчин и сами побаиваются таких бесстрашных, решительных и удалых жен. Зато уж когда Ольга найдет человека себе по сердцу, можно поручиться, что это будет счастливая, прочная семья и дети в ней вырастут настоящими мужественными гражданами своей революционной родины.
Впрочем, о детях Кубы мне хочется рассказать отдельно.

Маленькие кубинцы

В первый раз мы встретились с группой кубинских детей в Национальной библиотеке в Гаване.
Национальная библиотека находится в большом новом здании, построенном специально для нее на Пласа Сивика, против памятника Хосе Марти. Строилось это, здание еще при Батисте, строилось с шумом и помпой — диктатор решил сделать красивый жест и показать, что заботится о культуре народа. Но как только библиотеку открыли, о ней тут же забыли, и вплоть до революции она влачила довольно жалкое существование. Революционное правительство дало ей необходимые средства для пополнения ее фондов и для ведения научной и методической работы, а главное, открыло ее двери для всего народа, и Национальная библиотека сейчас — одно из самых многолюдных учреждений Гаваны.
Интересно, что библиотека отнюдь не ограничивает свою работу выдачей книг. Читатель может получить здесь на дом репродукцию с известной картины в рамке и под стеклом, чтобы на неделю-другую повесить ее v себя в квартире. Он может взять на свой абонемент граммофонную пластинку с записью классического или современного музыкального произведения. Словом, Национальная библиотека справедливо видит свою задачу во всестороннем эстетическом воспитании народа, а не только в пропаганде литературы.
Здесь есть большое детское отделение. И при нем не только абонемент и читальный зал, но и комнаты для работы многочисленных детских самодеятельных кружков. Мы как раз попали на репетицию хорового кружка.
Их было двадцать или тридцать, маленьких кубинцев, таких разнопестрых по цвету кожи и типу лица и таких по-детски похожих друг на друга. И загорелые крепкие белые ребятишки с аккуратно припомаженными проборами, и жестковолосые курчавые негритянские мальчишки с бедово поблескивающими глазами, и тоненькие звонкоголосые девочки-мулатки в коротеньких платьицах, и раскосый китайчонок. Они стояли тесно, плечом к плечу, и пели уже довольно стройно и ладно песню, слова которой, когда нам их перевели, показались символическими. Дети пели:
Мы — кубинцы!
Мы хотим работать для революции.
В этом зрелище было что-то очень значительное и волнующее. Оно невольно заставляло вспомнить о страшном прошлом солнечной Кубы, где веками людей мучили, томили в рабстве и хладнокровно истребляли только из-за цвета их кожи.
Среди детей, которые стояли перед нами, не было и не могло быть маленьких индейцев — потомков первоначальных жителей острова, встретивших пятьсот лет назад на этой благодатной земле Христофора Колумба. Если даже в Мексике и в Перу при всей бешеной жестокости солдат Фернандо Кортеса и Франсиско Писарро аборигены этих стран в той или иной степени сохранились и потомки их дожили до наших дней, то на Кубе буквально все туземное население было полностью, начисто физически истреблено испанскими завоевателями, и в жилах современных кубинцев вовсе нет индейской крови. Потом, как и во всей Америке, тут был мрачный и долгий период негритянского рабства, когда шли из Африки корабли, битком набитые закованными людьми, и под кнутами надсмотрщиков кровь черных рабов удобряла жирную землю сахарных плантаций Кубы. А когда была запрещена работорговля — участь негров разделили и китайцы. Белые вербовщики заманивали их сюда целыми семьями, обещая златые горы и подсовывая на подпись «добровольный» контракт, а когда такая семья приплывала на Кубу, то оказывалось, что только за перевозку через океаны они обязаны будут работать на хозяина всю жизнь. И кровь китайцев так же, как кровь негров и как позднее кровь бесправных белых рабов, примешивалась незримо к сладкому соку кубинского «канья».
И вот перед нами были потомки этих людей, маленькие свободные граждане новой революционной Кубы, для которых цвет кожи уже не был и никогда не будет проблемой, достойной внимания настоящего человека. Черные, белые, желтые, смуглые, они пели дружно и стройно:
Мы — кубинцы!
Мы хотим работать для революции.
На параде 2 января мы видели нескольких мальчиков разного возраста, одетых в костюмы бойцов народной армии. Это были дети погибших повстанцев или ветеранов революции, взятые на воспитание Фиделем Кастро.
Как гордятся эти мальчики своим званием «сыновей Фиделя», с каким гордым достоинством носят каскетку, защитный комбинезон и высокие башмаки маленького солдата народной армии. С одним из них — десятилетним Луисом Антонио Гонсалесом — мы долго разговаривали на гостевой трибуне у памятника Хосе Марти. Луис из его товарищей, — его родители, участники революционных боев, живы и здоровы и сейчас, как он нам сообщил, находятся в Сьерра-Маэстре в частях народной милиции. У него еще пять братьев, и все они — революционеры. Сам Луис держался очень солидно, он спокойно и обстоятельно отвечал на наши вопросы, то и дело заботливо поправлял на голове свою солдатскую каскетку, а потом, попрощавшись, пошел по проходу между рядами подчеркнуто неторопливой, уверенной походкой бывалого воина. Позже мы видели, как он с той же нерушимой степенностью стоял на правительственной трибуне рядом с Фиделем, по правую руку от него.
Но особенно забавный и интересный парнишка в таком же солдатском костюмчике стоял слева от Фиделя. Это был негритенок лет восьми, совсем малыш, только одна его голова выдавалась над каменным парапетом трибуны. У него было симпатичное, забавно курносое лицо и большие, очень смышленые глаза с необычайно яркими белками. Глаза эти сверкали, как два электрических фонарика, прямо-таки огненным блеском. Чувствовалось, что у малыша темперамент под стать Виолетте Касальс, пламенному диктору кубинского радио.
Когда Фидель произносил свою речь перед бурливой многотысячной толпой, расплеснувшейся по Пласа Сивика, я смотрел на этого негритенка. Он был явно влюблен в Фиделя, влюблен до экстаза, он упивался каждым его словом, слушал, как слушают дети увлекательную волшебную сказку, — широко открыв сразу и глаза и рот. И хотя это была вовсе не сказка, а политическая речь о происках врагов революции, она, наверно, превращалась в воображении мальчика в сказочный поединок храброго богатыря со злым, страшным драконом, и богатырем, конечно, был Фидель.
Но самое удивительное заключалось в другом — малыш понимал все, что говорил Фидель. Это было заметно по его глазам, по его реакции, необычайно быстрой и бурной. Он начинал кричать и скандировать не вслед за толпой и даже не вместе с ней, а всегда на какое-то мгновение раньше, с поражающей восприимчивостью, на лету хватая смысл сказанного. Он не кричал, а вопил с мальчишеским яростным увлечением, во всю ширь открывая белозубый рот, и при этом начинал бешено лупить ручонками по парапету трибуны и подпрыгивать, как мячик. Он был, казалось, в своей привычной и любимой стихии и, словно маленькая веселая рыбка в горном потоке, играл и плескался в горячих волнах революционных чувств своего народа, бушующих на площади.
А я невольно думал о том, как рано становятся гражданами и революционерами маленькие кубинцы в нынешней кипучей и грозовой атмосфере своей свободной страны, как много дала и дает революция их юным сердцам и умам, делая их сознательными участниками великих событий и патриотами с самого раннего детства.
Но по-настоящему мы поняли, что дает кубинским детям революция, когда попали в школьный городок имени Камилло Сьенфуэгоса.
Друг и боевой солдат Фиделя, бесстрашный партизан, талантливый военачальник, пламенный оратор, Камилло Сьенфуэгос был один из самых популярных народных героев Кубы. Рядом с Фиделем прошел он сквозь огонь революционной войны, рядом с ним энергично работал и боролся с врагами в дни смелых преобразований 1959 года. Его внезапная гибель была подлинным ударом для всего народа и незаменимой потерей для революционного правительства.
Он погиб в результате трагической случайности. Однажды вечером Сьенфуэгос возвращался на самолете в Гавану из города Камагуэя, и самолет этот бесследно исчез. В тот вечер над океаном, как раз там, где должен был пролететь Сьенфуэгос, прошла сильная гроза. То ли порыв бури швырнул в волны легкую машину, то ли ударила в нее молния — это до сих пор остается неизвестным. Несколько дней тысячи кубинцев — солдаты армии и милиции, гражданское население, самолеты, военные и торговые суда и рыбачьи лодки — обшаривали все уголки побережья, квадрат за квадратом прочесывали участки океана — самолета найти не удалось. Даже могилы любимого героя революции не осталось у народа.
Но кубинцы очень поэтичный народ, и, когда исполнилась годовщина со дня гибели Камилло Сьенфуэгоса, они нашли способ возложить на его могилу удивительный, небывало огромный венок.
Могилой героя был океан, его неоглядные голубые просторы. И в этот день почти все население острова — тысячи, даже миллионы людей вышли на океанское побережье. Они пришли сюда с самыми лучшими, ярчайшими цветами своей страны. Одни стояли на берегу, другие отплыли на лодках подальше в океан, и все бросили в воду свои цветы. А те, что жили в глубине острова, вышли в тот день также с цветами к берегам быстрых кубинских речек и тоже бросили в их волны много цветов — букеты, гирлянды и венки, — ведь речки впадают в океан. В определенный час вся Куба застыла в скорбном молчании, люди, склонив головы, стояли на океанском берегу, и весь остров был как бы опоясан одним ярким цветочным венком, колышущимся на волнах прибрежного прибоя.
Это был венок герою. А памятник ему, памятник живой, радостный, полный высокого революционного смысла, народ решил создать на земле Сьерра-Маэстры, где выросла революция, где сражался Камилло Сьенфуэгос. Памятник этот — строящийся ныне школьный городок для детей Сьерры.
В лесистых горах Сьерра-Маэстра разбросаны десятки маленьких деревушек, иногда состоящих только из нескольких домов. Дороги тут крутые и опасные, расстояния от одной деревни до другой — немалые, а школ в округе не хватало, и многие крестьянские дети не могли учиться, оставались неграмотными на всю жизнь.
Вообще в этих горных районах ребятам-жилось нелегко. Как часто, например, встречаешь здесь каких-то странно малорослых детей, мальчик лет десяти — двенадцати порой выглядит семилетним малышом, хотя кубинцы, как правило, статные и высокие. Оказывается, дело тут было в плохом питании, эти ребята в раннем детстве не знали вкуса коровьего молока. В Сьерре мало пастбищ, и крестьянам трудно было держать коров. Матери кормили детей своим молоком до трех- или четырехлетнего возраста, и это сильно задерживало рост ребенка.
Революция принесла детям Сьерры и молоко и новые школы — сейчас в горных деревнях учатся все крестьянские дети школьного возраста. Кстати, и школьный возраст здесь не такой, как в остальных районах Кубы: на равнине он от 6 до 14 лет, а в Сьерре — от 9 до 14. Это из-за того, что для малышей слишком трудны длинные и крутые горные дороги.
Подсчитано, что в районе Сьерры сейчас 55 тысяч детей, из которых 35 тысяч — школьного возраста. Школ тут теперь около 3 тысяч, больших и маленьких, и ни один ребенок уже не останется неграмотным.
Но город-школа, что строится сейчас в холмистых предгорьях Сьерры, будет совершенно необычайным учебным комбинатом, школьной столицей Сьерра-Маэстры и гордостью всего народа Кубы.
Этот городок после завершения строительства будет состоять из сорока так называемых «единиц», как бы из сорока районов. В каждом из них будет восемь больших зданий для детских общежитий и восемь школ, которые размещаются в маленьких, легких и светлых постройках. В школе — два класса по тридцать два ученика и три учителя — классные руководители и ответственный за быт и хозяйственное обеспечение школьников. Таким образом, во всем городке Камилло Сьенфуэгоса будут жить и учиться 20 тысяч ребят — детей крестьян Сьерра-Маэстры.
Не всякого возьмут сюда — честь стать одним из «камилитос» надо заслужить. Сюда отберут из всех школ Сьерры тех учеников, которые уже прошли первый класс и за это время показали себя самыми способными и прилежными. Дети будут соревноваться за право стать жителями школьной столицы.
В январе 1961 года, когда мы приехали в городок, там уже действовала первая «единица» — жили и учились пятьсот школьников. А к концу года войдут в строй больше десяти «единиц». И тут окажется до семи тысяч ребят.
Это был городок молодости. Да и все его взрослое население было молодым. Очень молоды учителя, молоды солдаты воинской части, которой поручено строить этот городок. Только их командир капитан Арбусиас носит окладистую седую бороду, но это явно слишком рано поседевшая борода — лицо у капитана тоже молодое.
В небольшой учительский домик, где нас поместили (эти домики точь-в-точь такие же, как в поселках сельскохозяйственных кооперативов), одним из первых пришел познакомиться с нами сын капитана Арбусиаса семнадцатилетний Эстебан. Стройный, красивый юноша с девически нежным лицом, он был солдатом народной армии — служил в той части, которой командует его отец. В свои семнадцать лет Эстебан Арбусиас уже считался ветераном революции — еще три года назад, когда ему исполнилось четырнадцать, он был с родителями в повстанческих войсках тут, в лесах Сьерра-Маэстры, и подростком прошел через все трудные испытания лесной партизанской жизни.
Только одно огорчало его в то время — у него не росла борода, и он мучительно завидовал своим старшим товарищам по отряду. Вдобавок его черные густые волосы отросли так, что падали ему на плечи, и его часто принимали за девочку, как ни старался он выглядеть «помужественнее».
Эстебан и его товарищ — восемнадцатилетний учитель — первыми рассказали нам о городке Сьенфуэгоса и о том, каким он станет через несколько лет. Потом нас пригласили на ужин в семью заместителя директора городка, и за столом хозяин дома и его жена, молодая учительница, познакомили нас подробнее с жизнью и бытом первых маленьких «камилитос».
Дети должны быть самостоятельными — таков один из первых законов школьной столицы Сьерры. И в общежитиях и в классах ученики все делают сами. Только пищу в столовой готовят взрослые повара да на строительстве работают солдаты. Впрочем, недавно разгорелся целый конфликт. Большая группа мальчиков настойчиво добивалась того, чтобы им разрешили работать на стройке, — ведь это будет наш городок, говорили они, как же можно запретить нам строить его? Они буквально ежедневно являлись к директору с этой просьбой. И пришлось пойти им навстречу.
Врач отобрал из добровольцев самых крепких ребят, и их поставили туда, где было полегче, — к бетономешалке. Они подвозили сюда на тачках песок и первое время очень обижались, что им насыпают меньше, чем взрослым рабочим. Некоторые даже пытались самостоятельно увеличить норму, пока их строго не предупредили, что это будет рассматриваться как нарушение дисциплины, за которое их лишат права работать.
Дети принимают участие и в решении всех вопросов своей жизни, в разборе проступков товарищей, в обсуждении бытовых проблем. Живут они большой дружной семьей, но, как и в каждой семье, тут не обходится без своих неурядиц и неполадок.
Нам рассказали историю одного восьмилетнего мальчика, с которым мы познакомились на другой день. Это один из «малышей» Сьерры — на вид ему никак не дашь больше шести лет. Соскучившись по своим родителям, он однажды вечером, едва стемнело, никому ничего не сказав, отправился домой.
Он был из далекой горной деревни, и перед ним лежал трудный многочасовой путь, да еще к тому же ночью. Нужно знать опасные крутые тропки Сьерра-Маэстры, густой непролазный лес, через который вьется дорога, чтобы понять, что значило такое ночное путешествие для маленького мальчика. Это был, конечно, смелый, мужественный мальчик — робкий не выдержал бы подобного испытания.
Он шел очень долго и, усталый, добрался до родного дома уже после полуночи. Стук в дверь разбудил спавших родителей. Они горячо обрадовались сыну, расцеловали его, но тут же отец мальчика — ветеран революционных боев в Сьерра-Маэстре — спросил, почему его отпустили из школы. Узнав, что сын ушел без разрешения, он строго нахмурился.
— Я не ожидал этого от тебя, сынок, — сказал он. — Я думал, что ты будешь хорошим революционером, а ты опозорил себя и меня. Ты дезертировал с поста, на который тебя поставила революция. Ты поступил как трус, и мне стыдно, что у меня такой сын.
И мальчик, который никогда не слышал от любимого отца таких резких и жестоких слов, понял, что он сделал большую ошибку. Он сказал, что сейчас же вернется назад, и даже не стал отдыхать. Его никто не удерживал, и отец, стоя у порога дома, молча смотрел ему вслед, пока маленькая фигурка не скрылась в темноте ночи.
В шесть часов утра, когда городок Камилло Сьенфуэгоса просыпается, маленький беглец вернулся в общежитие. Он пошел прямо к директору и рассказал без утайки все, как было. Его не стали наказывать — ведь мальчик и сам понял, что поступил неправильно. А на другой день в городок пришел его отец. Он тоже не стал упрекать сына, но долго беседовал с ним и с его товарищами, рассказывая им о трудных днях партизанской борьбы в этих горах, и объяснил детям, что настоящий революционер никогда не бросит поста, который ему доверен, какой бы это ни был пост — в окопе или у станка, на крестьянском поле или за школьной партой.
С другим мальчиком случилась еще более неприятная история. Как и первый, он соскучился об отце и матери и решил заставить их взять его из школьного городка. Он написал им письмо, где жаловался, что ему очень плохо живется — ходит, мол, он в лохмотьях, спит просто на полу, без всякой постели, ест сухой хлеб и вдобавок учителя нередко бьют его. Нечего и говорить, что все это было выдумано, — в школьном городке все дети хорошо, хоть и скромно, одеты, спальни у них превосходно оборудованы, в столовой кормят вкусно и разнообразно, и ни один из учителей никогда пальцем не тронет ученика, иначе он был бы немедленно уволен. Мальчик лгал без зазрения совести, надеясь, что родители пожалеют его и сейчас же возьмут домой.
Такое письмо, попади оно в руки контрреволюционеров, было бы кладом для эмигрантской пропаганды и для реакционных американских газет — вокруг него подняли бы настоящую свистопляску враги народной Кубы. К счастью, оно случайно попало к одному из учителей, а потом и к директору городка.
Директор вызвал к себе мальчика и спросил, почему он это написал. Но тот горько заплакал и не отвечал на вопросы. Его отпустили, и директор тут же написал его родителям, приглашая приехать и посмотреть, в каких условиях живет их сын.
В городке есть правило: тут ничего не скрывают от детей, и каким бы серьезным ни было происшествие, оно выносится на общее обсуждение. Когда ребята узнали о письме мальчика, поднялась буря возмущения. Делегация ребят пришла к директору и заявила, что этот мальчик настоящий контрреволюционер и его надо немедленно выгнать из городка. Директор успокоил их и обещал подумать о своем решении.
Прошло два дня, и та же делегация явилась к нему снова. На этот раз ребята уже пришли просить о снисхождении к своему провинившемуся товарищу. Он не такой уж плохой революционер, сказали они, но он просто допустил большую ошибку и теперь очень раскаивается. Они ручаются, что мальчик исправится и станет вполне хорошим революционером, если его простят и оставят в городке. Конечно, так и было сделано.
Что значат не только для ребенка, но даже для взрослого кубинца слова «плохой революционер» и как строги порой на Кубе к тем, кто чем-нибудь уронил достоинство революционера, мы убедились в тот день, что провели вместе с Раулем Кастро. История эта не. имеет прямого отношения к детям, хотя человек, о котором пойдет речь, едва вышел из юношеского возраста и в поведении его было еще много детского, мальчишеского. Это был в общем симпатичный парень, и, щадя его самолюбие, я не упомяну города, где он живет, а его самого назову вымышленным именем, скажем, Фернандо.
Он был одним из провинциальных координаторов Института дружбы с народами зарубежных стран, и ему поручили сопровождать нас в город Сантьяго. Фернандо это поручение пришлось очень по душе — он рад был поездить с советскими гостями.
Высокий, красивый юноша лет девятнадцати-двадцати, Фернандо был единственным сыном владельца небольшого магазина в провинциальном городке. Он познакомил нас перед отъездом с отцом и матерью, и мы поняли, что родители в нем души не чают — они смотрели на него влюбленными глазами, он был их гордостью, радостью и надеждой, и, без сомнения, с детских лет его изрядно баловали. Фернандо держался с несколько излишней самоуверенностью, порой даже с развязностью и, видимо, привык ни в чем не стеснять себя. Впрочем, такие избалованные дети не редкость в интеллигентских или мелкобуржуазных семьях.
Вместе с тем он отличался непосредственным, приветливым характером, был весел и жизнерадостен. Нас даже забавляли его мальчишеские выходки: то после долгой езды в машине, сладко потянувшись, он вдруг закричит каким-то тарзаньим криком во все горло, то внезапно выкинет какое-нибудь озорное коленце — он был переполнен молодой энергией, требовавшей себе выхода.
В Сантьяго к нам присоединился местный координатор Мигель, о котором я уже рассказывал. Он организовал нашу поездку к Раулю Кастро, и при этом Фернандо не был приглашен с нами к министру обороны. Вдвоем с Карлосом они остались в отеле, ожидая нашего возвращения.
Но, как рассказано выше, наш визит к Раулю затянулся, и в отель мы попали вместе с министром уже в обеденный час. Во дворе отеля Рауля сразу же окружили американские туристы, а мы стояли рядом.
В это время издали кто-то окликнул меня. Это был наш Фернандо. Голый, в одних трусиках, он разлегся на солнце у края плавательного бассейна во дворе.
Я не отвечал ему, и тогда он поднялся и подошел к нам. Рауль продолжал беседовать с американцами, но Фернандо, не обращая на это внимания, довольно громко заговорил со мной:
— Когда же мы поедем на завод? Ведь у нас составлена программа! — сказал он. — Вы слишком долго задержались.
Такое поведение в присутствии Рауля Кастро было просто бестактным и легкомысленным, и я резко оборвал Фернандо, показав ему глазами на министра. Но он не унимался, и лишь с трудом удалось увести его в сторону. И тут все стало понятно — Фернандо был под хмельком. Видимо, ожидая нас, он слишком часто наведывался к буфетной стойке отеля и в конце концов, как говорится, «дошел».
Наконец его урезонили, и я снова вернулся туда, где стоял Рауль и американцы. Но поведение Фернандо не осталось незамеченным, и секретарь министра — уже немолодой, солидный человек с большим портфелем — как бы невзначай спросил, кто этот юноша. Пришлось объяснить, что это сопровождающий нас координатор. Секретарь молча кивнул.
Поздно вечером один из офицеров Рауля и Мигель привезли нас в отель из дома министра. Во дворе нас ждал уже одетый и вполне трезвый Фернандо. Мы задержались на веранде около наших комнат и видели, как офицер и Мигель, отозвав в сторону Фернандо, начали говорить ему что-то.
Разговор становился все горячее — Фернандо был очень взволнован и, размахивая руками, что-то доказывал своим собеседникам, распаляясь все больше. Потом офицер сел в машину и уехал, а Фернандо в страшном волнении взбежал на террасу и бросился к нам.
— Скажите им, разве я плохо выполнял свои обязанности? — чуть не со слезами говорил он. — Разве вы мной недовольны? Они говорят, что я плохой революционер, что я опозорил себя.
Мы попытались его успокоить и уверили, что никаких претензий к нему не имеем.
— Плохой революционер! — повторял Фернандо. — Значит, они хотят сказать, что я контрреволюционер. А для меня революция — это моя жизнь, это — все... И они требуют, чтобы я завтра же уехал утром домой...
Он вдруг закрыл лицо руками и ринулся в свою комнату. До нас донеслись его громкие рыдания.
Было жалко этого мальчика, и мы решили поговорить с Мигелем, который еще стоял во дворе отеля. Мы постарались сделать это как можно деликатнее и сказали, что считаем себя невольными виновниками неприятности, случившейся с Фернандо. Конечно, он вел себя легкомысленно, но уже понял свою ошибку и, несомненно, загладит ее. Если можно учесть нашу просьбу, мы ходатайствуем, чтоб его простили.
Мигель был очень вежлив, но тверд.
— Вы здесь совсем ни при чем, — ответил он. — Фернандо вел себя неприлично в присутствии Рауля Кастро — героя нашей революции. Он оскорбил всех нас. Я уже не говорю, что при этом были и американцы. А ведь ему поручили сопровождать советских гостей — вы не знаете, каким почетным считается у нас это задание. Нет, никакого снисхождения не может быть.
— Он просто слишком молод, — доказывали мы. — Сущий мальчишка и поступил по-мальчишески.
— Он — мальчишка? — переспросил Мигель. — У нас четырнадцатилетние дети сражались и умирали за революцию. А этому парню двадцать лет.
Это было сказано так, что мы поняли — просить бесполезно. Фернандо действительно позволил себе лишнее, и наказание могло послужить ему уроком на будущее.
Фернандо пришел попрощаться с нами перед сном. Парень был в отчаянии — он сказал, что теперь его, наверно, отстранят от должности координатора, но главное – его считают плохим революционером, и ему остается только покончить с собой. Тут уж нам пришлось объяснить ему, что такие слова недостойны настоящего революционера и человек, допустивший ошибку, должен постараться загладить ее честной работой, а не усугублять глупыми и опрометчивыми поступками. Мало-помалу он успокоился и, попрощавшись, ушел спать. Мы уже больше не видели его — он уехал домой на рассвете.
Хороший революционер и плохой революционер — эти определения сейчас слышишь на Кубе очень часто. Они равнозначны понятиям — хороший и плохой человек, ибо для сегодняшнего кубинца быть хорошим человеком значит быть революционером, верно служить своему народу. Именно такими людьми и стараются воспитывать своих питомцев учителя школьного городка Камилло Сьенфуэгоса.
Утро в школьной столице Сьерры начинается рано, и мы проснулись вместе с детьми в шесть часов. Час спустя мы стояли на центральной площадке городка около мачты с приспущенным национальным флагом Кубы. Против мачты выстроились в два ряда «камилитос» в белых рубашках и красных галстуках. Заместитель директора представил нас детям, потом прозвучала команда, строй замер, взметнулись вверх маленькие руки, отдавая салют, и один из мальчиков медленно стал поднимать флаг на вершину мачты.
Здесь так заведено, что каждое утро после церемонии подъема флага кто-нибудь из мальчиков произносит перед товарищами речь на любую тему по его выбору — ведь настоящий революционер должен уметь выступать публично. На этот раз речь была посвящена нам, советским гостям, и маленький оратор, стоя под флагом, говорил о братской помощи советского народа борющейся Кубе, о том, как благодарны за эту помощь и поддержку все кубинцы. В заключение он просил нас передать пионерам Советского Союза горячий привет от детей Кубы. Мы со своей стороны пожелали «камилитос» учиться только на «отлично» и стать хорошими революционерами, достойными гражданами своего славного свободного острова.
Потом дети разошлись по классам и нас повели осматривать городок. Все было устроено превосходно, с внимательной, теплой заботой о ребятах — и их светлые чистые спальни, и просторная столовая, и хорошо оборудованные площадки для игр.
Мы заглянули в один из классов. Помещение тоже было очень светлым, уютным, ребята сидели не за партами, а за небольшими удобными столиками — по двое за каждым столом. Учительница сказала, что они пишут сочинения и, смеясь, добавила, что сегодня, наверно, добрая половина этих сочинений будет посвящена советским гостям.
Оказалось, что сочинения «камилитос» не остаются только в их тетрадках, они издаются в виде книжек. В каждом классе была своя маленькая ручная типография, и все ребята умеют набирать текст, печатать его, могут сброшюровать и скрепить книжку. Причем в книжечках есть цветные иллюстрации, дети сами рисуют картинки к своим сочинениям, вырезают их на линолеуме и впечатывают красками в текст. Учителя только следят за их работой и поправляют детей, но весь процесс изготовления книжки школьники выполняют сами от начала до конца.
Мне подарили одну такую книжечку, выпущенную в классе учителя Эрминио Санчеса. На ее обложке изображен кубинский национальный флаг на высокой мачте среди горных вершин Сьерры и внизу — обращенные к нему лица детей. Внутри — десятка полтора совсем коротеньких сочинений, сопровожденных забавными детскими цветными рисунками. Сочинения поразительны по своей детской непосредственности и наивности и так разнообразны по теме и по манере письма, что в заключение этой главы я просто приведу некоторые из них для читателя.

КНИГА
В моем классе есть товарищи, которые рвут книги.
Они не хорошие революционеры. Как будто они пришли сюда, чтобы разрушать.
Мы должны быть примером для тех, кто приходит в этот Школьный городок майора Камилло Сьенфуэгоса.
Хуан Ф. Родригес.

МОИ БРАТЬЯ
В воскресенье приходили мои братья.
Я был очень рад!
Они обедали со мной в столовой.
Они сказали мне, что в доме у нас много собранного риса.
Мелезио Мартинес.

МОЯ КУБА
Какое прекрасное солнце над моей Кубой!
Какие блестящие звезды!
Какое синее небо!
Моя Куба — драгоценна!
Ее цвета очень красивы.
Флоренсио Вега.

РАСТЕНИЯ
Mы должны беречь растения.
Они дают нам много пользы.
Есть растения, которые дают древесину, как кедр, красное дерево, пальма и т. д.
Другие приносят фрукты.
Эсекиель М. Тамайо.

МОЙ ДЕДУШКА
Когда я жил в доме моего дедушки, я помогал ему пахать на быках и возить воду в бочке.
Несколько раз я ему помогал собирать урожай лука, помидоров и маиса.
Хоаким Мартинес.

СУП
Когда я пришел в Школьный городок, я был очень рад.
Мне сказали, что здесь дают вкусный суп.
Я ответил:
— Мне надо попробовать его, я поверю только тогда, когда увижу сам.
Флоренсио Вега.

ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ
Однажды я был в доме одной соседки, которую зовут Мирта.
Вдруг мы чувствуем, что земля задрожала. От страха я не мог бежать.
Почему дрожала земля?
Хилъбер Вальдес.

Друзья

Помню, в 1944 году в глухих румынских селах темные крестьяне, случалось, просили наших солдат снять пилотки и с любопытством ощупывали их головы, отыскивая рога, — пропагандисты Антонеску уверили их, что советские люди рогаты, как черти.
Если батистовская пропаганда на Кубе и не приписывала нам рогов, то все остальные дьявольские качества, по ее уверениям, были свойственны советским людям. В течение долгих лет кубинцев пичкали самой черной клеветой, самыми фантастическими баснями о большевиках и о коммунизме, какие только могла выдумать реакционная пресса всего мира. О Советском Союзе писали как о темной, отсталой стране, о коммунистах как о людях без чести и совести, без каких-либо моральных, семейных и вообще человеческих устоев. Этой лжи и клеветы было столько, и она подавалась так методично, что мало-помалу ей начинали верить. И когда в первое время после революции кубинская реакционная печать и американские газеты и радио усиленно запугивали кубинцев сближением с Советским Союзом и «проникновением коммунизма», это оказывало известное действие и не только на политически отсталых людей.
Но вот началось экономическое давление Соединенных Штатов, и первым, кто пришел на помощь Кубе, был Советский Союз. Привезли советскую нефть на кубинские заводы, привезли тракторы, сельскохозяйственные машины, станки и приборы с маркой «Сделано в СССР», и кубинцы с удивлением увидели, что это вовсе не бедная и не отсталая, а высокоразвитая страна. Советские товары и машины оказались добротными и к тому же обходились дешевле американских.
Появились сообщения о запуске советских спутников и лунников, и выяснилось, что во многих областях науки СССР оставил позади Соединенные Штаты. А потом приехали на остров первые советские люди — моряки торговых пароходов, делегации, группы туристов, и тогда все убедились, что это — приветливые, дружелюбные, культурные люди, которые держат себя куда как тактичнее, чем бесцеремонные и порой нагловатые янки.
Когда в портовом городке Мансанильо мы были в гостях у кубинского поэта Наварро Луна, наш хозяин рассказал, как ему недавно довелось побывать на советском пароходе.
— Нам всегда говорили, что в Советском Союзе фактически не существует настоящей семьи и нет никаких семейных устоев, поскольку коммунисты — безбожники, — рассказывал смеясь Наварро Луна. — Надо признаться, многие верили... И вот неделю тому назад к нам в Мансанильо пришел советский пароход. Мы собрались целой группой — местные интеллигенты — и просили разрешить побывать на судне: хотелось посмотреть, как живут ваши моряки. Нас сразу же пустили на пароход и очень приветливо встретили. Пароход был превосходный, и мы остались вполне довольны. А потом к нам вышел капитан и пригласил в кают-компанию. Там на столе стояли бутылки с грузинским вином. И капитан сказал нам: «Господа, у меня сегодня праздник — день рождения моей жены. К моему сожалению, я не могу отметить этот день с ней, но я надеюсь, что вы выпьете со мной за ее здоровье. Ей это будет очень приятно». Конечно, мы с удовольствием выпили с ним. Этот человек так хорошо, так нежно говорил нам о своей жене, а мы только молча переглядывались, и каждый из нас думал: как же врали батистовцы и американцы, когда уверяли, что советские люди не уважают семью! У нас в городе до сих пор говорят об этом капитане — он помог нам узнать правду.
Вот так, одна за другой, разоблачались прежние пропагандистские басни. И настороженное, недоверчивое отношение сменилось необычайно острым и живым интересом кубинцев к советским людям и к нашей великой стране. Последовательная, твердая поддержка Советским Союзом революционной Кубы на международной арене, его бескорыстная экономическая помощь революционной республике окончательно привлекли симпатии всего народа свободного острова на сторону СССР. Кубинцы поняли, что имеют в нем верного друга. И теперь, слыша привычные небылицы о «советской угрозе», люди громко смеются. А в ответ на постоянное запугивание «проникновением коммунизма» в городах и селах Кубы уже поют веселую песенку, которая родилась в народе. В этой песне говорится: «Если дело, за которое борется Фидель, это — коммунизм, то заносите меня в списки коммунистов — я согласен!»
Сейчас для кубинцев советский человек желанный и почетный гость, друг и товарищ, уважаемый и любимый. Мы все время ощущали на себе эту до Глубины души трогающую симпатию и радушие народа Кубы всюду, где только ни были.
Сколько раз приходилось нам, представителям своей родины, принимать по-кубински пылкие изъявления благодарности за дружескую помощь Советского Союза Кубе. Нам говорил об этом писатель в Гаване и крестьянин в провинции Лас-Вильяс, армейский офицер на вершине горы Минас-дель-Фрио в Сьерра-Маэстре и рабочий из старинного Тринидада, мальчик из школьного города Камилло Сьенфуэгоса и профессор истории в лагере народной милиции Санта-Клары. Мы слышали эти слова благодарности с трибуны собраний, в тостах за, дружеским столом, при случайных встречах на улицах. И это не могло не волновать нас.
В городе Камагуэе нас пригласили в городской муниципалитет. Большое помещение было забито людьми — все стояли плотной толпой, и мы с трудом протиснулись к столу, где гостей ожидал один из руководителей провинции.
Нас встретили долгими, горячими аплодисментами и здравицами в честь Советского Союза и Н. С. Хрущева. Потом руководитель провинции произнес речь, и мы опять слышали слова благодарности нашей стране, единодушно и бурно поддержанные всеми. А в заключение он развернул небольшой национальный флаг Кубы и бережно, на обеих руках, передал его нам.
— Знамя — это сердце народа, — сказал он. — Мы знаем, что передаем свое сердце в руки друзей искренних и бескорыстных — вы, советские люди, доказали это в трудные для Кубы времена.
Он говорил необычайно взволнованно — у многих на глазах даже выступили слезы. И мы по-настоящему волновались, принимая из его рук этот дорогой подарок. Когда мы садились в машину, сотни людей толпились у крыльца муниципалитета, провожая нас, и во всех окнах виднелись приветливые, улыбающиеся лица, лица друзей.
В новогоднюю ночь в Гаване, когда часа в два или в три мы вернулись в гостиницу после праздника, о котором я рассказал раньше, я и Митя Павлычко вышли на улицу, где еще продолжалось народное гулянье. На маленькой площади против отеля играла музыка, шли танцы, и, как только веселые праздничные гаванцы узнали советских людей, нас сразу обступили толпой. Начался дружеский разговор.
Внезапно через толпу стал проталкиваться к нам парень в гимнастерке народной милиции и с ручным пулеметом за плечом — видно, патрульный, дежуривший на этом участке. У него было толстогубое, очень молодое лицо и поистине богатырская фигура — он чуть ли не на целую голову возвышался над всеми.
Он был смущен, но старался держаться как можно солиднее. Пробившись к нам, он густо покраснел и ломающимся юношеским баском очень серьезно сказал, что считает для себя большой удачей и честью встретить в новогоднюю ночь советских людей и пожать им руки. После этого он с чувством потискал наши ладони — да так, что у нас захрустели пальцы, извинился за беспокойство и, сохраняя ту же подчеркнутую солидность, ушел на свой пост.
Поздно вечером в городе Санта-Клара однажды после прогулки мы остановились в узеньком переулке у лотка торговца фруктами. Несмотря на поздний час, нас тотчас же окружили люди. Подошли несколько мужчин, сидевших у соседних ворот, остановились с десяток запоздавших прохожих, старик негр, сидевший на тротуаре около жаровни и чинивший медный таз, прибежал, оживленно размахивая руками, которые до локтя были густо перемазаны каким-то маслом. Пока мы покупали фрукты, тут начался целый митинг — люди громко выражали свои симпатии к Советскому Союзу, некоторые стали выкрикивать нам «¡Viva Unione Soviética!» («Да здравствует Советский Союз!»), а старик негр схватил свой таз и, стуча в него маслено блестевшим черным кулаком, стал приплясывать и припевать: «Русо — си, янки — но! Русо — си, янки — но!». Словом, мы уже испугались, как бы этот шум не разбудил засыпающих жителей города, и, поспешно подхватив свои фрукты, устремились в гостиницу.
Как-то, остановившись у бензозаправки в маленьком провинциальном городке, мы потом свернули с главного шоссе на боковую дорогу. Проехав километров двадцать, услышали за собой громкий треск мотоцикла, и вскоре с нами поравнялся армейский офицер с автоматом за плечом. Обгоняя «кадиллак», он сделал Карлосу знак остановиться и тоже затормозил у обочины дороги в десятке метров впереди нас.
Мы решили, что дорога охраняется, и приготовились к проверке документов. Но офицер радостно и широко улыбался и по очереди пожал каждому из нас руку, после чего снова сел на мотоцикл и, круто развернувшись, умчался назад. Оказывается, он узнал у заправщика бензиновой станции, что совсем недавно тут проехали советские гости. Ему захотелось приветствовать нас, и он недолго думая пустился вдогонку.
В другой раз, когда в маленьком городке Санкти-Спириту мы остановились у придорожного бара узнать дорогу на Тринидад, молодой парень с велосипедом, стоявший у буфетной стойки, услышав, что Карлос везет «совьетикос», тотчас же вскочил на свою машину и поехал впереди нас показывать путь.
Улочки Санкти-Спириту были очень узкими и сплетались в запутанный лабиринт — поворот следовал за поворотом. Велосипедист, бешено вертя педалями, летел перед самым носом нашего «кадиллака», лихо поворачивал на полном ходу под прямым углом, круто наклоняясь и притормаживая ногой об асфальт, и, вырываясь на прямую, снова лихорадочно накручивал педали, чтобы мы могли ехать за ним, не снижая скорости. При этом он каким-то чудом ни разу не потерял равновесия и ни разу не угодил под встречные машины, порой вывертывая у самого их радиатора. Это была почти цирковая, виртуозная езда, и мы следили за ней с острым спортивным интересом.
После такой бешеной двадцатиминутной гонки велосипедист наконец вывел нас на шоссе. Он обливался потом, тяжело дышал, но его раскрасневшееся лицо было таким довольным, таким счастливым: он явно гордился тем, что оказал услугу советским людям. У нас уже не оставалось никаких московских сувениров, чтобы подарить ему, и, обшарив свои карманы, мы нашли лишь одну открытку с видом Красной площади. Он с радостным «грасиас» (спасибо) взял ее, махнул нам на прощанье рукой и уже неторопливо поехал назад, в город.
Кстати, никаких сувениров на Кубе не хватит, сколько бы их ни брать с собой. Здесь буквально рвут из ваших рук все, что имеет отношение к Советскому Союзу, — значки и открытки, наши мелкие монетки и даже пуговицы. В Камагуэе, где нам вручили флаг, мы перед этим обедали в ресторане с несколькими руководителями городских организаций. Рядом с рестораном находилась женская гимназия, и школьницы тотчас же узнали, что приехали гости из СССР. Едва ли не час девушки-старшеклассницы стояли перед рестораном, заглядывая в окна, и, как только мы встали из-за стола, вихрем ворвались в зал.
Это были шумные, бойкие девушки. Весело хохоча, отталкивая друг друга, они окружили нас, и каждая совала нам в руки карандаш и какую-нибудь книжку, тетрадку или просто обрывок бумаги для автографа.
А когда автографы были розданы и мы вышли к машине, те же девушки буквально накинулись на нас, твердя наперебой: «Рекуэрдо! Рекуэрдо!» — они требовали сувениры на память. Вся мелочь, завалявшаяся у нас в карманах еще в Москве, два или три последних значка, несколько открыток — все это просто выхватывали из наших рук, и мы начали опасаться за свои пуговицы. Одна из девушек даже вытянула из рук у Мити Павлычко его берет и при этом так умильно и очаровательно улыбнулась, что Митя растаял и не протестовал.
Иной раз дружелюбное внимание кубинцев, их желание сделать для нас что-нибудь приятное принимало самые неожиданные формы. В Гаване или в другом городе Кубы, бывало, зайдем в бар выпить кофе, фруктовый сок или бутылку кубинского пива, неторопливо посидим у стойки на высоких табуретах под любопытными взглядами других посетителей. Потом начинаешь расплачиваться с буфетчицей, а она не берет деньги. Как так? Почему? Оказывается, кто-то из посетителей, узнав в нас советских людей, уже оплатил все наши расходы. Пытаешься протестовать, но человек, улыбаясь, настаивает, и видишь, что отказать — значит обидеть его. Сначала мы отдаривали московскими сувенирами или значками, но потом, когда наши запасы исчерпались, оставалось только дружески благодарить и жать человеку руку.
А однажды такое вполне искреннее желание кубинцев сделать приятное нам приняло даже смешной оборот. Это было в Гаване. К нам в гости приехал мой друг, известный американский прогрессивный журналист Джозеф Норт, с которым мы познакомились однажды в Москве и который в качестве корреспондента одной из газет США оказался в эти дни на Кубе. С ним вместе приехал и его товарищ — американский турист.
Мы посидели у нас в номере, а потом решили поехать в один из ночных клубов Гаваны. Поехали вчетвером — мы с Митей Павлычко и Норт со своим спутником.
Знаменитая «Тропикана» — прославленное гаванское кабаре, устроенное в тропическом саду, под огромным стеклянным колпаком, где воздух кондиционируется, — была в этот вечер закрыта, и мы попали в ночной клуб рангом пониже. Ежевечернее представление было закончено, но на эстраде полутемного зала играл оркестр и на площадке в центре ресторана в медленном танго покачивались несколько пар. Мы сели за столик и заказали привычное «Куба либре», оживленно разговаривая и поглядывая на танцующих.
Потом другу Норта пришло в голову доставить нам удовольствие. Он подозвал официанта и спросил его, могут ли оркестранты сыграть какую-нибудь русскую песню. Официант с сожалением развел руками — русской музыки оркестр не знал.
— Неужели совсем ничего не могут сыграть? — не унимался американец. — Ну хотя бы «Очи черные»...
И он стал напевать официанту мотив «Очи черные». Но тот опять с сожалением покачал головой — этой песни музыканты тоже не знали.
— Эх вы! — махнул рукой американец. — Тут советские друзья, а вы не можете для них ничего сыграть. Плохо принимаете гостей.
Официант отошел, но, видимо, упрек задел его. Мы заметили, что он тут же принялся разговаривать с хозяином ресторана — представительным толстым человеком во фраке. Потом они оба направились к эстраде, и началось довольно долгое совещание с оркестром.
Внезапно хозяин приосанился, заложил руки за спину и с победоносным видом стал смотреть в нашу сторону. Официант издали закивал нам, улыбаясь. Капельмейстер взмахнул палочкой, и оркестр заиграл.
Мы внимательно вслушивались в торжественную, медленную музыку. Было что-то отдаленно знакомое в этой мелодии, но что именно играют музыканты, мы сначала никак не могли понять.
И вдруг мы вспомнили. Оркестр играл «Боже, царя храни!» — старый гимн монархической России.
Тут явно не было никакого подвоха. На лицах хозяина и нашего официанта было написано полнейшее удовольствие — они испытывали несомненное удовлетворение от того, что сумели поднести советским друзьям «музыкальный подарок». Можно было поручиться, что ни они, ни старательные музыканты вовсе не подозревали, каким нелепым анахронизмом звучит для нас этот «подарок». Наверно, их когда-то научили играть этот гимн попавшие на Кубу русские белоэмигранты, и сейчас, нисколько не задумываясь о политических переменах в нашей стране, они простодушно решили «угостить» нас этой единственно знакомой им русской музыкой.
Нам оставалось только расхохотаться, что мы и сделали. Американцы, узнав в чем дело, последовали нашему примеру.
Я уже говорил, что на Кубе меня по внешности часто принимали за американца из Штатов. Но был один случай, когда нас с Митей Павлычко приняли уже не просто за американцев, а, наверно, за молодчиков Аллена Даллеса. Вот как это произошло.
Мы давно мечтали искупаться в Атлантическом океане. Мечтали из чисто спортивного интереса — нельзя же в самом деле быть на Кубе и ни разу не окунуться в Атлантику, стыдно будет признаться в этом друзьям на родине. Но все как-то так случалось, что купались мы обычно в открытых бассейнах в отелях, а в океане не пришлось — то не было времени, все расписано, то что-нибудь мешало. Наконец, в последний день пребывания в Гаване, мы твердо решили, что поедем на пляж сразу после обеда. Но после обеда к нам пришли кубинские друзья, разговор был важным и интересным, и освободились мы, уже когда стемнело. Решено было ехать на пляж, несмотря на темноту.
Шофер машины, которая нас обслуживала, сказал, что все городские пляжи уже закрыты, но он знает один загородный, где можно купаться и ночью. Мы поехали, и оказалось, что до этого пляжа добрых сорок — пятьдесят километров — поездка туда заняла чуть ли не час.
Пляж действительно был открыт, и при нем даже работал бар, где за столиками сидели десятка полтора посетителей. Шофер получил для нас у бармена ключи от шкафчиков, мы разделись и в трусах проследовали через бар на пустынный песчаный берег, куда из кромешной тьмы с шумом набегали пенистые валы.
Вода оказалась очень теплой — градусов двадцать, но купанье наше, конечно, носило символический характер. Волны у берега были довольно большими, а отплывать подальше в незнакомом месте да еще в темноте мы не решились. Мы просто зашли поглубже и с наслаждением поплескались в набегающих валах прибоя.
Я вышел на берег первым, Митя Павлычко еще купался. Едва я сделал несколько шагов по прибрежному песку, как против меня выросла темная фигура с автоматом наизготовку. Пришлось остановиться.
Человек с автоматом медленно и осторожно подходил ко мне, пристально вглядываясь и не опуская оружия. Уже можно было различить на нем гимнастерку кубинской армии — это, видимо, был солдат из береговой охраны. Вдруг он приостановился и как-то странно вздернул автомат повыше. Я оглянулся — это за мной выходил из воды Митя.
Солдат явно принял нас за каких-то лазутчиков. Признаюсь, какой-то неприятный холодок пробежал у меня вдоль позвоночника — а вдруг этот солдат начнет действовать со всей военной решительностью? К счастью, он, вероятно, тут же заметил, что в руках у нас нет никакого оружия.
Собрав все свои познания, я на ломаном испанском языке стал объяснять ему, что мы советские люди, завтра улетаем в Москву и перед отъездом должны были обязательно искупаться в океане. В конце концов солдат понял меня и сразу начал громко хохотать и дружески лупить нас ладонью по мокрым спинам, выражая свою симпатию и одобрение. Он даже проводил нас в помещение, где мы оставили одежду, и присутствовал при одевании, продолжая вести с нами оживленный разговор. Судя по всему, он был необычайно рад этой неожиданной встрече с советскими людьми. А мы со своей стороны были тоже рады, что все кончилось благополучно, — в это тревожное время наше ночное купание могло обернуться и по-иному.
Пожалуй, из всех встреч с кубинцами самая памятная была у нас в городе Тринидаде — последнем городе, куда мы попали в заключение нашей поездки по стране.
Тринидад — самый старинный город Кубы. Тут впервые на острове возникло испанское поселение. В городе тихие узкие улочки с домами средневековой архитектуры, по которым жарким сонным днем изредка проедет верхом на осле, нагруженном туго набитыми мешками, черномазый мальчик-угольщик или простучит каблучками красивая девушка в сомбреро — особенно широком и нарядном. Этот город славится мастерицами — плетельщицами изделий из соломы. Здесь большой собор с резным деревянным алтарем, подлинным Произведением старинного искусства, и рядом — старый дворец испанского магната графа Брюнета, превращенный в музей, а перед дворцом и собором — тихая зеленая площадь с пальмами. Когда-то на этой площади перед генерал-губернатором Кубы выстраивались войска Фернандо Кортеса, и именно отсюда испанский конкистадор отправился в свой жестокий поход по Мексике — на завоевание сказочного царства ацтеков.
Но это был старый Тринидад. А новый, революционный, мы увидели поздно вечером, когда вздумали пройтись по освещенным улицам города, которые в эти часы были многолюдны и оживленны и выглядели совсем не так, как днем.
На главной улице в каком-то зале ресторанного типа шло собрание. Через большие окна и открытые двери видны были тесные ряды стульев, занятые слушателями. Многие люди стояли. На трибуне горячо жестикулировал какой-то оратор, и его по-кубински жаркую речь громко повторяли репродукторы, вывешенные снаружи, — часть слушателей стояла просто на тротуарах. Сопровождавший нас Мигель объяснил, что это идет собрание, посвященное памяти известного кубинского революционера Хосе Антонио Мейя, много лет тому назад убитого в Мексике реакционерами.
Мигель сказал, что должен повидать кого-то из местных товарищей, и вошел в зал, а мы продолжали свою прогулку. Но уже через пять минут наш координатор, запыхавшись, догнал нас и сказал, что все собрание очень просит советских гостей зайти и просто посидеть в президиуме. Пришлось повернуть обратно.
Все встали с мест, когда мы вошли, и разразился такой шквал аплодисментов, какого мы еще не слышали. Собрание заскандировало: «Кру-сэв! Кру-сэв!» (так на Кубе произносят фамилию Н. С. Хрущева), мы тотчас же ответили: «Фи-дель! Фи-дель!» — и прошло добрых десять минут, прежде чем буря восторга, вызванная нашим появлением, немного улеглась и оратор на трибуне смог продолжить свое выступление.
Нам сказали, что собрание идет уже шесть часов, — кубинцы не умеют заседать коротко, здесь не в диковинку даже восьми- или десятичасовые собрания. В помещении было душно, накурено, а ораторы говорили не меньше чем по получасу. Кстати, кубинцы, по-моему, все прирожденные ораторы — я ни разу не видел здесь, чтобы кто-нибудь говорил по бумажке — от Фиделя Кастро на Пласа Сивика до школьника в городке Камилло Сьенфуэгоса все произносили импровизированные речи, и при этом всегда выступавшие говорили легко и плавно, без запинки.
Но больше всего меня поразило поведение аудитории. После шестичасового заседания она не проявляла никакой апатии или усталости — глаза людей взволнованно блестели, они ловили внимательно каждое слово, падающее с трибуны. И периодически через две-три минуты весь зал вскакивал на ноги, начинал колотить в ладоши и увлеченно выкрикивать привычные «¡Patria о muerte!» или «¡VenceremosI» Да, запасы революционной энергии в этом народе поистине неисчерпаемы!
Очередные ораторы с момента нашего прихода обязательно уделяли в своих речах место Советскому Союзу, его помощи Кубе и обращались к нам с выражением привета и благодарности, причем зал то и дело покрывал их слова дружным гулом одобрения, рукоплесканиями и возгласами. Когда же в заключение собрания председатель объявил, что слово имеет один из советских гостей, в зале опять разразилась целая буря!
Отвечать от имени нашей делегации было поручено мне, и моя короткая речь затянулась необычно, потому что после всякой фразы зал поднимался на ноги и минут пять скандировал лозунги. Я уже говорил, что кубинцы любят скандировать в рифму и при этом, чтобы срифмовать здравицу, берут порой первые попавшиеся слова, заботясь прежде всего хотя бы о приблизительном созвучии. Может быть, для нашего слуха эти порой по-детски наивные рифмы кажутся непривычными, но таков уж обычай кубинцев, и в нем явно ощущается непосредственный, простосердечный характер этого народа.
Сначала они скандировали: «Уно, дос, трэс, вива Крусэв!», что означало: «Раз, два, три, да здравствует Хрущев!» Потом последовало: «Пим, пам, пум, вива Мао Цзэ-дун!» И, наконец, стали кричать: «Тумба, румба, думба, вива Лумумба!», приветствуя вождя конголезского народа, который в то время еще был жив и томился в заточении. А после того, как я, заключая речь, сказал, что мы, побывав на Кубе, твердо убедились, что кубинский народ непобедим и даст крепкий отпор любым интервентам, зал просто заревел от восторга и ликующее «¡Venceremos!» гремело особенно мощно и долго.
Когда председатель закрыл собрание, никто не пошел к дверям. Все, даже те, что сидели у самого выхода, делали большой круг по всему залу, чтобы пройти у стола президиума, где мы стояли, и пожать нам руки.
Это были такие разные руки — и большая жесткая пятерня рабочего с сильным и твердым пожатием, и слабая жилистая рука старика, и узкие, тонкие пальцы девушки, и морщинистая, маленькая ладонь старухи. Но все это были руки друзей, и если им порой не хватало силы, остальное дополняли глаза — дружеские, полные искренней симпатии, радушия и ласки.
И не в руках, не в глазах, а в самой глубине взволнованного сердца каждый из нас унес в тот вечер удивительное чувство тепла и братства и настоящей сердечной дружбы двух наших народов, искренней, растущей и крепнущей, испытанной в трудные времена, дружбы, которую уже ничто не властно поколебать или ослабить.
Это чувство было тем главным, что увезли мы с собой на родину из памятной поездки на Кубу.

Заключение

Я пишу эти строки уже после того, как Куба пережила свой боевой час. То, чего не случилось в январе 1961 года, когда мы были на острове, произошло три месяца спустя — в апреле. И ход этих событий в апреле был таким же, каким он был и в январе.
«Мы не хотим войны, нет, сеньор! Но если они придут, мы посмотрим!» — пел нам Карлос Пуэбла. Это случилось — «они» пришли! И кубинский народ «посмотрел» на них через прорези прицелов пулеметов и автоматов, через панорамы артиллерийских орудий, через смотровые щели танков. Всего семьдесят два часа понадобилось кубинцам, чтобы покончить с наемными бандами, обезвредить пятую колонну врага внутри страны и начисто отбить нападение, подготовленное правителями Соединенных Штатов. И когда истекли эти семьдесят два часа, весь мир увидел, как на щеке козлобородого дяди Сэма из Вашингтона горит красное пятно — след увесистой пощечины, полученной от революционной Кубы.
Это были нелегкие семьдесят два часа. И не только для кубинцев, сражавшихся и умиравших в болотах полуострова Сапато. Они были нелегкими и для всех друзей Кубы, и в первую очередь для нас — тех, кто побывал на этой свободной солнечной земле и навсегда полюбил ее красоты и ее людей, таких же солнечных, счастливых и свободных. За эти три дня, тревожно ловя разноречивые известия, доносившиеся оттуда, мы особенно остро почувствовали, как дорог нам этот остров свободы и его гордая революционная судьба. И его победа сделала нас по-настоящему счастливыми.
Мы радостно отпраздновали эту победу вместе с братской Кубой в солнечный день Первомая. Мы горячо приветствовали нового лауреата Ленинской премии мира, героя и богатыря кубинской революции бесстрашного Фиделя Кастро. Мы радовались за Кубу, потому что счастье наших друзей — это наше счастье.
Куба, вольная земля Америки! Куба, яркий огонек подлинной свободы, вспыхнувшей впервые над американским континентом!
Ее не задушить, не остановить никому! Нельзя погасить факел революции, если его держат семь миллионов сильных рук. Ни танки, ни крейсеры, ни морская пехота не в силах задержать целый народ, если он, как один человек, широко шагает по избранной им светлой дороге. И никаким темным силам не дано навязать свою волю кубинцам, потому что рядом с ними в их справедливой борьбе стоят все честные силы мира, потому что на их стороне дружба и помощь могучего Советского Союза и стран социалистического лагеря, потому что миллионы людей на всем земном шаре повторяют вместе с Кубой ее пламенный клич:
— Родина или смерть! Мы победим!