Захаренко Анатолий. Хроники доблестного конкистадора и пирата Мигеля Бартоломео Д'Аррóйо

N (0). | I (1). | II (2). | … | X (10). | XI (11). | … | XXXIII (33). | … | XLI (61). | … | LXVII (67). … | LXXV (75). | LXXVI (76). | … | LXXX (80).

N (0). Человек за всю историю своего существования накопил во многих областях жизни научные познания, вполне комфортно объясняющие сущность своего мировоззрения, и потому свято верит в незыблемость этих основ уже многие поколения. Любые явления или события, не укладывающиеся в его рамки, редко вызывают критический интерес с тем, чтобы дать этому достойное объяснение, в основном же реакция нашего мозга интеллектуально защитная – «этого не может быть, потому что не может быть» и отметаются им сразу как абсурдные и антинаучные! А между тем, среди нас имеется немало таких, которые столкнувшись в своей жизни с вещами необъяснимыми с точки зрения современной науки, подвергают незыблемость этих устоев сомнению.
Одним из примеров такого антинаучного состояния является раздвоенность сознания человека, когда с его неосознанным, при вполне здоровой и нормальной психике вдруг прочно связывается нечто потустороннее. При этом личность находится, как бы в двух измерениях одновременно и «проживает» вместе со своей ещё и чужую жизнь.
Робкие объяснения такому феномену парапсихологи сводят лишь к рассмотрению природы дуализма сознания, хотя проблема эта находится скорее всего в области над материального состояния вселенского сознания как в первопричине всего бытия. Именно такой случай проживания чужой жизни произошёл однажды у меня.
Да, это случилось внезапно, но я не могу сказать, что это не было неожиданным «вторжением» в моё сознание, поскольку таковые примеры происходили и ранее. К этому всё шло с самого детства особенно после осмысления исключительности предсмертного случая или правильнее сказать моего физического умирания. Не буду вдаваться в эти подробности, самому невозможно разобраться во всех его тонкостях; многое изменила встреча с таким же как и я «номинантом», обладавшим опытом внетелесного метафизического ощущения, главным приобретением которого стало усвоение незыблемых трансцедентальных основ Высшего Познания как Божественного Разума. Медитация в состоянии раздвоенного сознания, исходя из его умозаключений, являлась полезным аутотренингом, но и очень опасным занятием, поскольку при этом человеческое биополе может войти в контакт, посредством прочной виртуальной связи своего неосознанного, при ослаблении рефлекторных функций мозга, со вселенской аурой или биополем Высшего Энергетического Абсолюта. И мы попытались поэкспериментировать.
Было ли это мистификацией или просто взаимной диффузией наших мозговых биополей непонятно, но я считаю, что именно в тот период, когда мы начали заниматься уроками йоги, моё сознание и «засветилось там наверху» настолько явно, что по какой-то необъяснимой причине, к нему смогло подключиться через астральные каналы Высшего Познания в виртуальном виде биополе давно умершего человека и прочно связаться с космическим Абсолютом. Налицо, связь с потусторонним. Я считаю, что сам по себе этот контакт не вполне избирателен, хотя и был для этого заранее предопределён магическим кошмаром встречи с Дьяволом, как тенью самого Бога. Но почему сошлись воедино именно наши судьбы и чем это грозит мне в будущем - загадка и отыщет ли она со временем своё разрешение? И следует ли из этого, что и жизнь каждого из живущих ныне тоже записывается в реальном времени и её также можно будет «считывать», при удобном стечении каких-либо (пока что немыслимых для нас) сверхъестественных обстоятельствах как киноплёнку или обычный винил с энергетических небесных хранилищ? А то и свершать это по заказу!
Поспособствовало ли такому феномену некоторые закономерные возрастные изменения в коре головного мозга, или это были сугубо внешние раздражители при обострении сознания именно на тот момент, спустя более года после описанных упражнений, вразумительного ответа у меня нет. Но получилось так, что через свои периодические фантомные боли, я смог в мистическом режиме «увидеть и пройти» всю жизнь «своего двойника» в течение почти двух месяцев. Было ли понимание того, что моё сознание при этом частично погрузилось в глубокий астрал и я, как бы физически посетил один из параллельных миров? Да, такое понимание имелось, и это было странное ощущение «подвешенного метафизического состояния» сознания и памяти как моего так и чужого одновременно. Удивительно, что я не только видел сцены, происходящие с его участием «вживую», но и одновременно мог читать «громкие мысли» и внедряться в память «своего невольного попутчика» насколько это было возможно. Со временем такая практика получения информации «псевдо бытия» отработалась сама собою до автоматизма, и всё стало выглядеть так, будто бы я смотрел завлекательное кино вне зависимости от моего желания или состояния, и всё без отрыва от военной службы. Правда за это, напомню, приходилось платить должную цену.
Парапсихология пока не в состоянии подвести под случаи, подобные моему, из мистической области параллельного человеческого бытия, своё истинно научное обоснование. Но самое печальное, что она и не пытается этого делать.
Мне же только и остаётся, как в своей памяти обратиться ко всем моментам из жизни того, давно умершего человека - кастильского идальго по имени дон Мигель Бартоломео Д’Арройо и предаться его воспоминаниям, постепенно завершив на их основе нижеследующие ХРОНИКИ.

I (1). Ночь быстро опускается с вечерней мглою,
На миг лучом закатным небо обагрив,
Я остаюсь наедине с самим собою,
В воспоминаньях утолять души порыв.
Бывают ли в жизни человека минуты отчаяния тяжелее чем сейчас у меня, когда уже от жизни не ждёшь ничего хорошего, и даже восход солнца и приход нового дня совсем не радует? Скорее по привычке, а не из-за стремления доводить начатое до конца, делаю на рассвете зарубку на стволе старого престарого дерева, по виду не то дуба не то палисандра, впрочем мне по душе больше хочется называть его баобабом, и тихо бормочу себе под нос, как молитву каждо-утреннее заклинание: «Благословен будь свет дневной, Благословен будь крест святой!», как было исстари заведено на морских судах Их Величеств. И я, помнится, ещё юношей напевал этот призыв-молитву наравне со всей командой, а со времён Великого Мореплавания ни разу такой традиции не изменил.
Дерево это, как будто специально росло здесь для того, чтобы служить мне календарём, хотя его главным назначением было прикрывать от солнца и дождя вход в довольно обширный и глубокий грот, до конца которого я ни разу не доходил оставляя это на потом, с незапамятных времён чудесным образом образовавшийся в пологом склоне высокой скалистой горы, и ставший мне убежищем на этом безлюдном острове все эти годы, проведённые тут в полном одиночестве. Природа сама услужливо об этом позаботилась.
Но всё по порядку. В первые дни своего пребывания на райском острове, я трудился как прокажённый от рассвета и до заката, так что падал в изнеможении и сразу засыпал под сенью наспех сооружённого небольшого шалаша на лежанке из сухой травы, прикрытой куском старой парусины. Единственно что меня досаждали москиты сплошным роем наполнявшие моё временное жилище, стоило костру угаснуть под утро. Я принялся за осушение небольшого болотца, образовавшегося в низине между ветвистым деревом и выступом скалы, перед входом в большую пещеру, где роились тучи этой гадости, которые не давали мне спокойной жизни, но лучшего места для постоянного проживания найти было невозможно. Надо было успеть до начала дождевого сезона его осушить и засыпать землей, прокопать ров для отвода воды длиной метров двадцать и насыпать защитный вал перед входом в грот. Погода мне в этом благоприятствовала, хотя туманы и обволакивали по обыкновению эту часть острова, пока солнце не поднималось из-за вершины соседнего утёса и своими лучами прогревало воздух настолько, что начинал дуть лёгкий ветерок, но дожди как-то обходили стороною. Дней за пять я справился с этой трудоёмкой работой и остался доволен своей планировкой. Каменными плитами выложил место перед входом, заложил его наполовину, сделав удобным для входа и обзора дальних подступов к вершине утёса. Густая тень дерева укрывала моё жилище и от дневного зноя и от непогоды. Но главное было то, что теперь после дождя вода не скапливалась в том месте, где ранее находилось осушенное мною болотце, а стекала в ров и шумным водопадом низвергалась с высоты утёса вниз в лагуну.
Затем я принялся за внутреннее обустройство грота, расчищал, равнял, расширял, сбивал острые выступы, выдолбил альков под Святое Распятие с восточной стороны и сложил очаг недалеко от входа. С дымоходом пришлось повозиться и, как последний штрих, вымостил каменный пол. Теперь можно было начать переносить необходимые вещи из огромного нижнего грота, куда я перепрятал «Нереиду», чем и занялся со следующего дня. Вскорости, неожиданно для себя я сделал удивительное, но очень важное открытие. Как-то после удачной охоты, когда я подстрелил из арбалета поросёнка и решил прокоптить его грудинку на костре прямо здесь же, не поднимаясь в своё верхнее жилище, поскольку погода начала портиться с приближением грозы. Окорок я сразу изжарил на огне, плотно подкрепился, запив изрядным глотком рома, и вышел на свежий воздух. Пока же коптился поросёнок и его дымный аромат наполнил всё пространство, так что стаи летучих мышей не выдержав едкого дыма, с шумом начали вылетать на волю, своими крыльями чуть ли не исхлестав мне лицо. Распогодилось, к вечеру, я груженный всевозможным скарбом своим поднялся наверх, и о чудо, всё убранство моего жилища было сильно пропитано дымным запахом копчёного поросёнка! Следовательно оба эти грота соединяются и прямо отсюда можно проникнуть в нижний грот и наоборот! Вот и пришло время на более тщательное исследование моего жилища и в конце пещеры добрался до полуобвалившейся лазейки куда-то в глубь горы. Но теперь-то я знал, куда она меня выведет.
Месяц ушел на то, чтобы расширить проход и без особого труда спускаться по нём из моего жилища к спрятанному внизу Сундуку Дьявола и челноку. Однако здесь я понял, что нет худа без добра: в расширенный проход стаями стали залетать летучие мыши, что мешало мне при спуске вниз – они срывались со своих мест и беспорядочно кружились вокруг факела и неимоверно пищали. Зато они истребили всех москитов, а надо сказать, что этот гнус очень сильно доставал меня, и я смирился с присутствием этих летяг, посчитав их моими спасителями. Я плотно завесил вход в подземный тоннель шторой из обрывка парусины. Ну наконец-то можно было спокойно отдохнуть от дел и сосредоточиться на повторном обследовании острова, сверяя всё по старой карте и дополняя её новыми находками. Над шалашом между ветвей палисандра я соорудил гамак наподобие тех, в которых спали простые пираты и матросы на кораблях и днями вылёживался в нём, читая нараспев Святое писание или играл незатейливые мелодии на сделанной из бамбука простой индейской флейты, наподобие такой, какую мастерил себе Лино Манка. Со временем попугаи ара, привлечённые моей игрой, охотно откликались на её звуки и устраивали неимоверный галдёж прямо надо мною, усевшись на ветвях. Но и это надоедало, я спускался вниз и начинал что-либо мастерить, или бесцельно прохаживаться под деревом, насвистывая или стараясь громко перекричать назойливых птиц. Так на беду себе я их и приручил. Эти предатели не оставляли меня даже когда я отправлялся на охоту, громко оповещая дичь о моём приближении и вся живность успевала спрятаться. Тогда мне пришлось расставлять силки и ставить петли и капканы на козьих тропах и устраивать ловушки из сетей и делать загоны под манговыми и авокадовыми деревьями, где постоянно кормились островные свинки и отдыхали прямо там же, наевшись до отвала и лежали в грязи, сонно похрюкивая. Попавшие же в ловушки подсвинки издавали такой визг, который разносился по всему острову, так что теперь мне не было нужды бродить, выслеживая дичь, я сразу отправлялся к своим охотничьим угодьям и вызволял их, если не было нужды в пропитании. Дикие свиньи малость привыкли ко мне и не разбегались прочь при моём появлении, хотя и относились с настороженностью. Можно сказать, что наступил период относительного благополучия, так как мне и не надо было охотиться вовсе, мой арбалет, лук и копье оставались в жилище брать с собою их, кроме ножа, необходимости не было: в ловушки, расставленные мною на звериных тропинках, обязательно что-то да попадалось. Заготавливать съестные припасы впрок я не собирался и довольствовался свежатиной, теперь свободного времени у меня стало гораздо больше и я занялся благоустройством площадки на вершине утёса. В планах было изготовить небольшой кораль для гусей, свинок, коз и развести нехитрую живность, чтобы было всё под рукой – мясо, жир, яйца, молоко, сыр и шкуры.
Убаюканный блаженством беззаботного и сытого времяпровождения, я оказался не готовым к тому, как в один момент такой размеренный уклад жизни может круто измениться. Проверяя однажды капкан для коз, я обнаружил вместо стреноженной козочки лишь жалкие объедки, оставшиеся на месте её туши, везде валялись лишь ножки да рожки и клочья шерсти. Вот незадача – отметив это событие на своём календаре (шла Двадцать Девятая Луна моего пребывания здесь) я начал действовать. Что за зверь появился на райском острове недоумевал я? Три года никаких его следов не наблюдалось, откуда он мог здесь взяться и какую опасность для меня мог представлять? А что, если он не один. В первую очередь я укрепил дверь в своё жилище и безоружным не ходил по острову. Скоро я нашел подозрительное место недалеко от спуска к соседнему холму через ручей, вытекавший из родничка, подойдя к нему поближе я обнаружил освежеванную тушку небольшого поросёнка, которая была завалена хворостом и, обследовав местность нашел свежий помёт прикрытый кучкой земли. Всё это явно указывало на присутствие пумы. Да, этот небольшой выносливый зверь в состоянии переплывать большие морские пространства между соседними островами, но есть ли рядом ещё острова я представления не имел. С того самого дня, припоминаю, я начал жить в новой реальности: по соседству с хищником, а это сомнительное удовольствие. Иного выхода, кроме как выследить и застрелить его я не видел, и начал на него охоту. Но шумные стаи попугаев, постоянно кружившие надо мной, всегда выдавали моё любое передвижение, так что этот замысел с самого начала был обречён на неудачу, тем более, что осторожнее и умнее хищника чем пума я не знал ещё со времён борьбы с ацтеками. Чтобы обезопасить себя я решил её напугать и пару раз выстрелил из пистоля наугад в чащу, где я думал, что там прячется пума, и на этом всё завершилось, тем более, что на мою добычу пума никогда больше не зарилась и ушла охотиться на другой дальний конец острова. Встретиться с нею с глазу на глаз не пришлось ни разу, хотя осторожничали мы оба, однако два раза я всё же наблюдал эту грациозную кошку в тени у лесной кромки не то коричневой не то желтоватой масти, издали на противоположном берегу, когда пересекал внутренние воды лагуны на самодельном плотике, исследуя остров или просто рыбачил. Именно с этих мест часто доносилось её громкое ночное рычание, а я пытался его имитировать и кричал в ответ, прижав ладони ко рту. Год или два мы с нею так усердно «переговаривались», пока наконец, её жалобный рык прекратился, и я понял, что пума или издохла или уплыла восвояси, ища себе партнёра. Зарубку на палисандре про то событие я сделал во время Пятьдесят Третьей Луны. Помнится, после этого жить стало как-то скучновато, но время шло своим чередом, днями в заботах, вечерами и ночами я предавался воспоминаниям, лёжа в гамаке и любуясь ночным небом, если позволяла погода.
А она, собственно не сильно отличалась от той, к которой я привык, живя на Кубе в Баракоа, правда там, на побережье было жарче, хотя летний сезон дождей, приносимый пассатами казался незыблемым. Здесь же на острове, климат был мягче, по большей части на острове с осени и по весну тоже бушевали ураганные дожди и тогда я прятался под сводами своего уютного грота, ставшего мне надёжным убежищем, согреваясь у тёплого очага с ласкающими ноздри дымным ароматом свежего жареного мяса. К тому времени я уже полностью обжился здесь и не держал на сердце горечь от неурядиц одинокой жизни, которые тяготили естество в самый первый период моего пребывания на безлюдном острове и когда магуанские будни ещё доставляли мне радость новых открытий и ощущений. Иногда в лагуну заплывали небольшие акулы, сверху мне отлично было их видно, но поживиться здесь им особо было нечем да и слишком тёплая вода для них была неподходящей и они убирались прочь. Была мечта загарпунить хотя бы одну из них за-ради шершавой и жесткой шкуры, чтобы приспособить её для своих нужд, но зная их хищный нрав, я не решился рисковать своим хлипким плотиком и подставлять под удар себя.
В жаркий период как-то самим собою установился необычный ритуал, когда меня одолевала лень я представлял себя в роли эдемского Адама. Сняв с себя все одежды я сбегал с вершины своего утёса вниз, где сначала принимал противомоскитные грязевые ванны на берегу ручья а затем с громким криком устремлялся к тёплым водам лагуны и, погрузившись в прозрачную воду блаженствовал часами, наслаждаясь беззаботной жизнью. Приспособив копье под гарпун я охотился на отмели за рыбой и это занятие доставляло мне большое удовольствие. Часто я нежился под лучами Солнца на прибрежном песке, перебираясь на то самое место, где когда-то пираты кренговали наш фрегат. Время почти стерло следы той бурной деятельности Бьюветта при первом посещении нами этого безлюдного острова. Две незатейливые хижины, построенные чуть поодаль берега совсем истлели и развалились, пепелище и обгоревшие валуны, приспособленные под печи для кипячения смолы и масла в деревянных бочках, едва просматривались среди пышной зелени, поглотившей следы человеческой деятельности. Всё это навевало на грустные мысли и уводило подальше от тех мест. Наконец, в середине Третьей Луны я, вспомнив своё высокое дородное происхождение, сбрил пышную растительность на лице как и подобает истинным кастильским грандам, отметил это событие, откупорив отложенный в сторону анкерок с ромом. Необъяснимый внутренний зов требовал чего-то особенного, возникло желание испытать какие-то перемены в жизни, и для этого нужно было напиться до беспамятства. И этот момент наступил именно теперь: меня словно подталкивало к этому. Нет, это не было моим Днём рождения, которого я и не помнил вовсе, просто душе вдруг захотелось буйного веселья и я не смог себе в этом отказать. Быстро опьянев, я не раз поддавался сатанинскому искушению, тупо смотрел с высоты своего положения, удобно разместившись в гамаке, вдаль за воды лагуны, на пенящиеся очертания коралловых рифов и за пустынный горизонт, таящий в туманной дымке далеких предалеких облаков. В памяти хаотично всплывали моменты моей бесшабашной жизни, которым моё естество тут же давало оценку, я был словно на исповеди у св. отца Педро де Луна, ибо больше мне не перед кем было покаяться в своих прошлых грехах, но от этого на сердце не становилось легче и по ощущениям я становился совершенно другим человеком. А однажды, поддавшись миазматическим гнусностям, я решился на самоистязание. Подобно притворству секты флагеллантов, я бегал нагишом по крапиве и хлестал по спине ремнём до появления крови, пока внутренний голос (думается по наущению Дьявола, который не желал зла) не запретил мне такое непотребство: «Не для того избрал я тебя, чтобы ты юродствовал таким гнуснейшим образом в этом райском месте! Жди своего часа!» И тут, я словно очнулся ото сна, в котором пребывал последнее время. Наконец, отогнав прочь все наваждения под упрёки Совести-искусителя и негативным влияния зловредной Миазмы посредством животворящей Молитвы пред Святым Распятием я обрел душевное спокойствие и благодать в теле. Вот чем закончились для меня, как я решил, приступы веселья для души через злоупотребление ромом. Надо будет анкерок с ромом припрятать подальше, чтобы не повторить такую ошибку: с глаз долой из сердца вон! Мало ли чем может разродиться одинокая душа под влиянием похотливой и к тому же опьянённой плоти. В здоровом теле – здоровый дух! И хотя рома у меня было ещё довольно, его всё же следовало поберечь, и к анкерку я прибегал лишь в редких и крайних случаях.
И с этого дня я упорно, со смирением начал ожидать своего, обещанного мне часа. Потому-то почти всё своё свободное время, когда не был ничем занят, я просиживал в густой тени своего палисандра, в томимой надежде всматриваясь в далёкий унылый, по большей части скрытый густыми туманами горизонт, тщетно ожидая чуда: появления хоть какого-нибудь паруса и размышляя о всё той же бренности людской жизни или предаваясь тяжёлым воспоминаниям о своей прошедшей молодости, так глупо и бездарно растраченной в погоне за ложными ценностями своего века и пустым человеческим тщеславием.

II (2). Свои воспоминания, облечённые в ХРОНИКИ начинаю в день, накануне моей Первой Луны уже после почти двухнедельного пребывания здесь, на Райском острове (3 июня 1547г.-десятая зарубка). Плотный ужин из грудинки жаренного поросёнка, подкреплённый двумя хорошими глотками рома навеял мысли о первом посещении острова, так внезапно воплотившегося из мечты. То событие иначе как волшебством, а по сути наитием свыше я и назвать-то не могу. Это произошло в тот год, когда, дай Бог памяти, летом 1531 года на небе появилась большая и яркая комета, наводившая ужас на Новый Свет. Вся флотилия замерла на два месяца, суда попрятались и не выходили в море, опасаясь ужасных последствий и исполнения всяческих пророчеств.
Итак, четыре года назад я стал пиратом – «Чудны дела твои, Господи!» - из гонителей я в мгновение ока превратился в гонимых, и родным домом для меня стал пиратский фрегат «La Favorite de Poseidon». Около полугода его капитан Henri Buvette ни на шаг не отходил от меня, опасаясь что горячие парни из его команды, всё ещё косо на меня смотревшие, устроят разборку за убитых сотоварищей своих в том памятном бою. Но этого не произошло из-за страха, что я начну всем им раздавать чёрные метки налево и направо безо всякого разбора, ибо уже тогда, с первых дней мне была дана кличка «Дьяволёнка». И я, как бы стараясь её оправдать, напускал всем пыль в глаза для важности. А спустя ещё полгода, присмотревшись хорошенько ко мне, капитан фрегата начал интересоваться моим мнением про всё, что было связано с новым для меня положением. Первым делом я постарался привлечь его внимание на то, что как фрегат, этот корабль недостаточно быстр – днище необходимо очистить от ракушек и всю подводную часть хорошо просмолить. Он согласился с этим, но развёл руками, мол для нас это пока невозможно. Шаг за шагом и год за годом, видя, что в тёплых антильских водах всё труднее стало гоняться за добычей, Бьюветт утвердился в мысли, что корпус всё же надо очистить и просмолить, но где и как это сделать так, чтобы не навлечь подозрения властей? Этот вопрос и стал главным на тот момент с которого я начал свои воспоминания.
- Сейчас или никогда! Горизонт чист, погода благоприятная в море нет ни единого корабля этих губернаторских ищеек. Есть у меня на примете одно местечко.
В том памятном разговоре участвовали капитан, шкипер Джаффар аль-Хаким, боцман Алан Бриггс и я. Надо отдать должное – боцман сразу одобрительно закивал головой и поддержал моё предложение. Мавр, молва о котором среди пиратов, как о непревзойдённом мореходе, могла соперничать со славой самого Синдбада, на деле оказался трусоватым из-за ужасного суеверия своего. Пылающая комета, месяц назад как появившаяся на небе, наводила на него дикий ужас и потому он не советовал сейчас пускаться в опасное путешествие в неизвестность, а лучше всего переждать опасное время в каком-нибудь безопасном месте.
- Аллах наслал на всех нас проклятие этой кометой! Страшен гнев его, да не обратится он на наши головы!
- Но проклятие не может быть одинаковым для всех! Кому-то же должно и повезти! И с какой стати ему на нас гневаться, да он про нас и не знает!
Последнее решающее слово, как и полагалось, оставалось за капитаном Бьюветтом.
- Дело трудное, но благородное. Отбросим эти предрассудки для болванов! Где твоё удобное местечко, показывай его нам!
- Сир, да это сделать проще простого! Эй Хаким, неси-ка братец сюда свою карту, да постарайся не смотреть на комету, не то бог твой погрозит тебе ужасными карами - сказал я.
Бьюветт одобрительно кивнул недовольному моей неприкрытой иронией шкиперу и тот повиновался. Первым делом мы выяснили наше теперешнее местоположение (где-то 20.9, -70.1.), - Да, далековато до мечты всей моей жизни. Нам нужно сюда, указал я на пустое место на карте шкипера (19.2, -67.7.). Там есть остров и на нём наше спасение!
- Но в этом месте никакого острова нет! Да мы туда и не дойдём, - вскричал мавр.
- Этот чудный остров посреди океана в своих грёзах я называю Магуа – райский остров! Он является мне в Откровениях, а это самое сильное и верное, что может быть на этом свете! – Торжествующе пресёк я вопли аль-Хакима.
- Скоро наступит изменение погоды не в лучшую сторону, а ты всё сводишь к волшебству, - отчаянно сопротивлялся наш мавр.
- Да! Ты не берёшь во внимание великую силу магии, и тут я не прибегаю к помощи Дьявола! Уверен, нам будут сопутствовать ветра, и мы быстро туда доберёмся. Я настаиваю, в противном случае наш фрегат станет лёгкой добычей конвойных флотилий де Эстрады, мы слишком тихоходны. Наша участь окажется незавидной и мы все будем болтаться на виселице!
- Но туда две недели пути, при нынешнем ходе, да и провизия на исходе. Твоё предприятие слишком рискованное Pequeno! – С нерешительностью произнёс капитан.
- Риск - благородное дело, Сир! Нас ждёт благоприятный исход в этом походе, я твёрдо уверен, аминь!
- Да и выбора-то особо у нас нет, – заметил боцман.
- Пресвятая Дева, отдаёмся в руки твои и да сопутствует нам удача, аминь!
- Курс на Магуа! – воскликнул я, на что аль-Хаким удручённо проворчал:
- Ничего там нету, а ничего, оно и есть ничего, ИншАллах!
И вот, после двухнедельного плавания на восток, впереди по курсу, из утреннего тумана начали прорисовываться контуры какого-то небольшого гористого островка, прежде не отмеченного на карте, и именно в том месте, на которое, якобы я указал наугад и наитие не подвело меня. До нас остров, скорее всего, никто не посещал, да о нём и не знали, к нему не могли приблизиться не то что корабли европейцев, поскольку был расположен в стороне от торговых путей, но и лодки индейцев, которых упорно отгоняли прочь противные ветры и быстрые течения во все времена года. Коралловые рифы, густой грядой окружавшие Магуа с трёх сторон, делали его малопривлекательным к посещению и служили ему надёжным укрытием, а своеобразная роза ветров, закручивала тут свои лепестки из Антильских бризов и Карибских пассатов, напуская туман на многие мили вокруг, что лучшей защиты от посторонних глаз сама природа и придумать бы не смогла!
Рассвело, и я неожиданно, прежде всего для самого себя, а также для капитана и шкипера безоговорочно взял на себя роль лоцмана. Поэтому эти преграды «Посейдон» спокойно обошёл, повинуясь сильным и умелым рукам аль Хакима, беспрестанно восхвалявшего своего бога и строго подчинявшегося моим советам. Я был уверен (или мне так казалось), что вся лоция в этих водах до мельчайших подробностей была мне почему-то досконально известна, и я давал указания по курсу, не обращая внимания на глубину под килем. Это упрощало нам движение. С трудом протиснулись сквозь рифы и подошли к острову с южной стороны как раз напротив входа в небольшую лагуну, в которой и предстояло стать на якорь.
- Ну, вот тебе и ничего, - голос Бьюветта задрожал от легкого волнения и он тут же осёкся. – Внеси это место в лоцию, а свой хвалёный портулан спрячь подальше от моих глаз, поскольку мне уже тоже нельзя положиться ни на компас, ни на астролябию, а вот испанцу можно верить, чёрт бы его побрал со всеми потрохами!
- Держаться на курсе в пол борта вправо, и на руле не зевать! - Строго приказал Бьюветт рулевому, видя что фрегат вошёл во внутренние воды лагуны, - а место, вон у той ближней песчаной косы, действительно идеальное для кренгования фрегата.
- Этого не может быть, но как он угадал про это укромное местечко? О, Аллах! Он просто Иблис, аш-Шайтана, – распалялся шкипер мне в спину, ещё сильнее налегая с рулевым на штурвал чтобы не уйти с курса, когда я уже оставил капитанский мостик, считая, что надобность в моём присутствии отпала.
- Нет, Хаким, он просто «Дьяволёнок», а действует наверняка по наущению самого дьявола, или что-то знает! – Произнёс капитан и утвердительно поднял указательный палец вверх, - ох-хо-хо, Пресвятая Дева, гореть нам в аду! Без глотка хорошего рома тут не обойтись.
Перед тем как спуститься в каюту он подозвал к себе вечно угрюмого Сэра Алана и дал тому необходимые указания по предстоящей стоянке на якоре и тот сразу же засвистел в свою дудку.
- Просыпайтесь бездельники! Ну-ка, парни, за работу! Отдать шкоты, убрать паруса, - зычно ревел голос боцмана, - промерить глубины! Якорь на товсь!
Его команда дружно кинулась исполнять приказы своего начальника, топотом сапог разбудив остальных пиратов. Я же, невозмутимо смотрел на всю их возню и старался не думать о том что нас ожидает на этом острове в ближайшие дни, оставляя это на совести корабельных командиров, при этом помнил, что все мои мысли и действия находятся под пристальным вниманием самого Дьявола, и как мне кажется – поступки мои заслужили его одобрение. Справа, из-за каменной гряды острова выглянуло солнце и осветило затемнённую ближнюю его часть и я мысленно с ним поздоровался.
Пробыли мы на этом чудесном острове около десяти дней. Бьюветт завершил здесь все дела свои, которые задумал во благо улучшения мореходных качеств пиратского фрегата, с лихвой пополнил запасы пресной воды и провизии - как животной, так и растительной. Команда, подбадриваемая всяческими похвалами своего капитана, трудилась не покладая рук, от рассвета и до заката, проделала огромную работу, ибо каждый знал своё место. Я же во всём том сам, никакого участия не принимал, но всё время был занят каждодневным кропотливым исследованием островного ландшафта и обнаружением тайных его уголков – пещер, гротов, провалов, родников и прочего. Мыслей же о том, что этими открытиями своими, мне возможно, придётся воспользоваться в будущем явно и не возникало, хотя с тщательностью зарисовывал все свои открытия на, составленной тут же, карте острова. Но что-то внутри упрямо подсказывало мне, что этот остров мне ещё послужит в будущем, и это придавало мне сил и упорства в поисках сокровенных тайн моего чудо-острова.
Наконец, когда зловещая комета скрылась в утренних лучах солнца, и тем самым перестала будоражить суеверные умы некоторых членов нашей команды, «Любимец Посейдона» был полностью готов отплыть к местам своих прежних пиратских грабежей, разбоев, погоням, захватам и иному обычному для наших «романтиков под парусами» кровавому промыслу. Выбрав благоприятный момент, когда свежий бриз слегка разогнал туман и установилась ясная погода, «Любимец Посейдона» двинулся в обратный путь. Фрегат, выйдя из подветренной части острова, сразу же стал на полный ветер, и по прошествии нескольких лиг он совершенно потерялся из виду за пеленой дымки. Такою запомнилась мне первая и радужная встреча с Магуа и сама подготовка к ней.
…

X (10). В начале ноября, третьего или четвертого числа, пройдя весь день в опасной близости к рифовой гряде, из-за усиливавшегося шторма и опасаясь разбить свои корабли, Адмирал дал команду повернуть назад, обозначив опасные подводные скалы на карте рифами Креста. Северо-восточный пассат благоприятствовал эскадре и вся тройка полным бакштагом левого галса стремительно прошла вдоль побережья Хуаны на юг около сорока лиг, прежде чем на шедшей первой «Санта-Марии» капитан-маэстре Хуан Де ла Коса не заметил достойное место для стоянки эскадры. Бросили якорь в укромной бухте в устье одной из многочисленных рек в этой местности, которой сеньор Колумб тут же дал имя Солнечной реки, где по мнению Адмирала нашу эскадру уж точно должны были заметить местные начальствующие и немедленно доложить о прибытии чужеземных гостей ко двору японского императора. Первый день запрещалось сходить кому бы то ни было на берег из-за опасений возможных столкновений с войском императора. Но на берегу всё было спокойно чего не скажешь о состоянии команды, недовольство накапливалось, всем быстрее хотелось сойти на берег пренебрегая запретом нашего командующего, тихий ропот намеревался перерасти в открытый бунт. Большинство моряков и солдат мечтали о богатстве, надеясь что золото валяется здесь прямо под ногами, только и загребай его обеими руками. Воодушевление всей команды, почувствовавшей возможность лёгкой наживы в один момент превратило её в разношерстную ликующую толпу, не терпящую никакого возражения! И сеньор Колумб сдался. Предприняв охранные меры по защите эскадры три капитана-маэстре составили петицию императору, которую вызвался доставить Королевский советник и прокурор в едином лице сеньор Родриго Д'Эсковедо, ему в помощь снарядили еврея-марана, говорившего по-арабски и стали дожидаться завтрашнего утра.
Солнце садилось за горизонт, отбрасывая, как казалось всем нам, длинные и зловещие тени на прибрежных скалах. Ночь мгновенно окутала бухту, грозные скалы и море. Зажглись судовые огни, отразившиеся в спокойных водах бухты, и почти сразу из темноты стали проступать тени нескольких лодок подступивших чуть ли не к самим кораблям. В полной тишине раздались глухие удары весел по деревянной обшивке и крики людей, находившихся в лодках на незнакомом нам языке, явно обращающихся к нам. Стало как-то не по себе, солдаты приготовились к обороне, нацеливши свои аркебузы на непредвиденного неприятеля. Капитан-маэстре «Пинты» впрочем, имея холодную голову, громко осадил своих солдат, уже готовых дать залп без команды. Начали вестись переговоры, но никто не понимал друг друга. И лишь один из индейцев, взятых на борт «Санта Марии» на Сан-Сальвадоре, понимал местный язык и перевёл им слова Адмирала: «Дожидаться до утра!» На этом всё закончилось и лодки растворились в темноте.
До полудня наши предводители ожидали, что появится хотя бы одна лодка с местными жителями, которые дадут знать, оповещен ли двор императора о прибытии Адмирала Их Величеств на японскую землю. Надо ли отсылать парламентёров сейчас же до аудиенции или нет? Неопределённость витала в воздухе, что сильно раздражало сеньора Колумба, наконец спустили лодку с «Санта-Марии» и на берег ступил дон Родриго, переводчик, и четверо солдат для сопровождения в полном снаряжении и с аркебузами, причем лошадь была выбрана не удачно: почувствовавший свободу скакун оказался насколько резвым, что сеньор Д'Эсковедо не совладал с ним, и тот, встав на дыбы сбросил наездника. Все ахнули от неожиданности, боясь за здоровье Советника, но слава Богу всё обошлось. Пока наши конюхи меняли жеребца на смирную кобылу в бухту заплыли две большие пироги и пристали к борту каракки. На борт поднялись три важных индейца в головных уборах, украшенных большими разноцветными перьями, из одежды на них красовались лишь белые набедренные повязки, а из золота у них только и было, что на запястьях блестели браслеты да массивные серьги в ушах, нагрудные же коралловые ожерелья для нас интереса не представляли. Это были касики (вожди) местного племени араваков. Все с интересом глазели на них, удивляясь их дикости и каждый старался оценивать стоимость золотых украшений. Сеньор Колумб пригласил их к себе в каюту, куда прибыли и все три наших капитан-маэстре с индейцем переводчиком и другими важными особами экспедиции. О чем там шел разговор за закрытыми дверями команду не оповестили, но чувствовалось, что все остались недовольными после этой встречи. Несколько дней, небольшие отряды составленные из добровольцев команды действовали на свой страх и риск, исследуя прибрежную местность в поисках золота или золотых приисков, но всё безрезультатно. Местное население, в основном это были араваки, убогое и нищее вообще обходилось безо всякой одежды и о золоте ничего не знало. Всё бы ничего, но некоторые из солдат при виде голых девиц не выдержали долгого воздержания и буквально набросились на них, что вызвало бурю негодования у индейцев. Дело дошло до рукоприкладства и наши золотоискатели быстро отступили под защиту кораблей, ввиду огромного численного превосходства дикарей.
Разочарованию Адмирала не было границ, и нам пришлось покинуть Хуану [Кубу], поскольку никакого золота мы там не нашли, а он так и не дождался официального приглашения ко двору от японского(китайского) императора.
Я же в числе всех юнг, накануне последующих событий, был отправлен на «Санта-Марию», ещё когда мы находились у берегов Хуаны в бухте Наследного принца (14 ноября). Поскольку «Пинта» сразу же исчезла всем стало понятно, что Пинсон самовольно оставил нашу флотилию и отправился на поиски золотого острова Бенеке, то Адмирал не стал тратить время на пустые ожидания и направил оставшиеся корабли на восток, где по заверениям индейцев располагался большой остров Бохуа.
Попутный лёгкий бриз сопутствовал нашей экспедиции, благодаря которому, совершив множество открытий и проведя основательную лоцию в тех водах, мы через десять дней (7 декабря) добрались до западного побережья этого острова, при первом же взгляде переименованного Сеньором Колумбом в Эспаньолу из-за его сходства с испанской землёй. Пройдя около недели вдали от берега, из-за боязни наскочить на подводные скалы, после полудня заметили слева по борту пенистую белую рифовую гряду и чуть поодаль остров, который тут же получил своё название - Тортуга, поскольку издали он действительно напоминал черепаху.
Войдя в пролив [Тортуги], повернули на юг и подошли поближе к побережью Эспаньолы, промеряя глубины лотом. Решили заночевать в бухте Зачатия и стали на якорь, не предпринимая однако попытки высадиться на сам остров, населённый индейцами таино которые, хотя и слыли радушными, но всецело довериться этим дикарям нельзя было, памятуя про стычки с араваками Хуаны.
Колумб, поразившись величием и красотой острова, купавшегося в лучах предзакатного солнца, и стараясь пересилить шум прибоя, в восхищении закричал:
- Наконец-то, мы достигли райского места!
На что стоявший рядом с ним Родриго Д'Эсковедо воскликнул:
- Воистину! Вы правы Сеньор, местные индейцы и называют этот остров - Магуа!
В знак того, что Господь благоволит нам в этой экспедиции все тут же приняли Святое Причастие и Адмирал отдал приказ на рассвете сниматься с якоря чтобы приступить на поиски страны Сипанго, со слов индейцев, щедро богатую на золото и соизволил уйти в опочивальню, поскольку в последние дни стал неважно себя чувствовать из-за участившихся приступов мигрени. Скорее всего эти дикари нам не доверяли и старались как можно быстрее отправить нас восвояси.
Дул легкий ветер с суши и ничто не предвещало беды, когда флагманский корабль, каракку «Санта-Марию» первой же ночью (25 декабря), внезапно налетевшим сильнейшим пассатом снесло на рифы. Юнга Берналь, младший из племянников Мендосы, безрассудно оставленный капитаном дежурить до восьмой склянки у штурвала в одиночку, растерялся и не смог ничего противопоставить этому. Судно прочно село на мель, от перегрузки его остов затрещал, доски обшивки разошлись и корабль стал быстро наполняться водой, команда вместе с капитан-маэстре де ла Коса спешно перебралась на «Нинью», не предприняв ни малейшей попытки спасти своё судно. Дева Мария, избранная заступницей нашей флотилии, не позволила никому из моряков утонуть в этом кромешном аду. Хотя не скрою многие из нас были на волосок от смерти: стоя по пояс в холодной воде среди захлёстывавших волн, мы терпеливо ждали часа избавления, когда шлюпки, спущенные наконец-то с быстро разваливающейся каракки не подобрали и не доставили на борт «Ниньи» потерпевших. Было очень жаль, но четверых своих лошадей мы не спасли. Так бесславно на моих глазах погибла «Санта-Мария» в последние дни 1492 года. (Примерные координаты места гибели по секстанту определили как -73.08 и 19.12). Все мы впали в жестокое уныние и кружка рома для согрева озябших до костей моряков лишь усилила горечь от понимания безысходности нашего мероприятия из-за кораблекрушения. Все понимали, что утлая «Нинья» долго не в состоянии выдержать на себе двойную команду. А пока поджидали беглянку «Пинту» морское сообщество не сидело на берегу без дела, сложа руки.
Сеньор Колумб, будучи человеком очень набожным, не стал горевать и делать из этого большой трагедии, но смирился, ибо увидел в том для всей экспедиции умысел Божий, с особым рвением исполнил тут же данный обет: возвести небольшую крепость под крышей для проживания и защиты от аборигенов, лишившихся своего корабля моряков из экспедиции. Для этого весь груз «Санта-Марии» был перенесён на берег, все доски из обшивки, брусья и бимсы, всё до последнего гвоздя пошло на постройку сооружений крепости – башни и двух бараков. За чисто символическую оплату наняли сотню местных индейцев для переноса деревянных остатков «Санта Марии» на берег, заинтересовав тамошнего касика Каонабаса украшениями из обыкновенных флорентийских цветных стекляшек и бусинок, представив подношение как настоящую драгоценность. И действительно, за пять дней на месте кораблекрушения был сооружён форт, получивший название «Ла Навидад», в котором был оставлен гарнизон из наименее опытных матросов команды двух кораблей, поскольку маленькая «Нинья» не смогла бы уместить даже половину из них. Отказался от возвращения в Кадис главный заёмщик нашей экспедиции дон Сигуэрро, помощник секретаря Севильской купеческой гильдии, сославшись на морскую болезнь. Для усиления форт был оснащён шестью корабельными бомбардами. Комендантом назначен мужественный идальго, свояк адмирала Дон Диего де Арана. А вскорости, гружённая под завязку потрёпанная каравелла, на виду всего гарнизона соединилась с прибывшей «Пинтой» капитан-маэстре Мартина Алонсо, который к своему огорчению нигде поблизости не смог обнаружить золотого острова, но больше всего (хотя скорее для вида) стал сокрушаться гибелью флагманского корабля. 16 числа, единственный священник, которого Адмирал оставлял на Эспаньоле, святой отец Педро де Луна отслужил утренний молебен в часовенке Святого Креста и небольшая эскадра из двух перегруженных кораблей отплыла в Кастилию, взяв курс на норд-норд-ост.
Мне, как и остальным тридцати девяти морякам, которым не нашлось места на кораблях ушедшей эскадры, было приказано войти в состав гарнизон форта «Навидад». Вскорости выяснилось, что подаренные касику Каонабасу драгоценности дешевая подделка и у ворот форта начал разгораться скандал, готовый перерасти в прямое военное столкновение. Дни, проведённые на Эспаньоле в бараках «Навидада», были не самыми лучшими, если не сказать наоборот: склоки, чвары, жажда наживы и золотая лихорадка смертельно рассорила испанцев и быстро настроила местных индейцев против них. Группа самых рьяных золотоискателей стала третировать таинов из ближайшего селения угрожая оружием, чтобы те раскрыли место где они добывают золото. Наконец один из них согласился провести всех в глубь острова и указать нахождение золотоносных жил. Таины, подстрекаемые Каонабасом начали требовать, чтобы испанцы уплатили им, обещанные Адмиралом деньги за работу. Комендант заявил, что ничего платить не собирается, поскольку Сеньор Колумб рассчитался с ними полностью при нём!
Три сентябрьских вечера Семнадцатой Луны, вспоминая про те события я с ужасом представлял себе, а что если бы мы не успели выскользнуть из той западни, которую нам приготовили озлобленные туземцы? В том ворохе лжи и коварства, установившегося среди моряков, оставленных Колумбом в Новой Испании, с самой лучшей стороны проявили себя Дон де Арана и святой отец де Луна. Только благодаря их стараниям смог покинуть, оставленный на произвол судьбы гарнизон форта, небольшой отряд числом в десять человек, на купленной у соседского добродушного касика Гоаканаса пироге с небольшим парусом, и с превеликим трудом под покровом ночи смог переправиться на Хуану.
Видя, что запахло жареным и оставаться тут стало опасно дон Сигуэрро, который и дал деньги для покупки той самой пироги, забыв про свои страдания и болезнь, присоединился к нам и ловко в неё запрыгнул в самый последний момент. Причем Дон де Арана прождал до наступления темноты ещё и переводчика Луиса де Торреса (еврея-марана бен Ха-Леви), которого дон Сигуэрро просил взять с нами, но тот так и не появился. А уже отплыв от форта миль на пять-шесть заметили зарево горящего «Навидада» и хаотичные звуки отстреливающихся наших пушек, это придавало нам сил чтобы поскорее убраться отсюда подальше. Индейцы-таины решились-таки на приступ ненавистного форта и в короткой битве вероятно перебили всех до единого, оказавших им сопротивление испанцев. Усиленно налегая на вёсла, мы лихорадочно то и дело оглядывались назад. Отголоски удалявшейся баталии затихли сами собой, знаменуя окончание битвы и поражения наших сотоварищей, поскольку зарево от пожарища только усиливалось. Всё было кончено в течении получаса. Превозмогая лишения и голод через пару недель мы ступили на землю.
Итак, позади нас была смерть, которую мы с Божьей помощью избежали, а впереди – жизнь полная неизвестности и опасностей. Конечным пунктом нашего бегства сеньор идальго де Арана определил уже хорошо знакомую ему бухту Наследного принца. В неимоверно трудных условиях мы пережили зиму, да и то только потому, что нас приютило у себя небольшое племя сердобольных араваков, делясь с нами скудной пищей и теплом. Проживали мы в большой круглой хижине вместе с двумя аравакскими семьями, спали все покотом у горящего в центре очага на соломенных циновках, храп стоял страшный но на это никто не обращал внимание. Помнится, ночью внутрь хижины иногда забегали домашние хрюшки, но араваки тут же выгоняли их прочь, чтобы не вышло какой-нибудь беды. Уже перезимовав, мы начали задумываться о своей дальнейшей судьбе, когда наш небольшой отряд постигла первая горечь утраты: умер тридцатилетний моряк, наколовшийся на шип ядовитой рыбы, когда рыбачил с гарпуном у коралловых рифов. Его тело по христианскому обычаю было предано земле, святой отец отслужил заупокойный молебен. Сухонький старичок дон Сигуэрро, стойко переносивший наравне со всеми житейские трудности, оказался неплохим певчим и на удивление всем достойно пропел «Либера ме, Домине» и «Реквием Аетернам». На могиле установили крест и всё наше сообщество чрезмерно горевало по хорошему человеку. Теперь нас осталось девять ревностных католиков во всём Новом Свете, среди живущих там язычников.
В середине осени нам пришлось покинуть поселение гостеприимных араваков. Прибыл касик этого племени с тревожными известиями, что в одном из селений соседнего племени начался мор из-за болезни, о которой раньше тут никогда не слышали. Эпидемия быстро распространяется пока что в сторону острова Бохуа (Эспаньолы) с которого мы едва унесли ноги. На племенном совете знахарь заявил, что болезнь наслали духи белых пришельцев и от них надо избавиться. «Пусть уходят, мы им не причиним зла а их духи нам», - так решили старейшины. На сборы лишнего времени нам не дали, и прихватив с собою свое ничего, (всё это время оружие было надёжно припрятано в лодке и индейцы о нём не знали) через двадцать минут мы уже отплывали от берега, по сути это было настоящим бегством. Хотя араваки нам явно не угрожали и стояли немного поодаль в полном вооружении с копьями и луками но были настроены воинственно, для пущей острастки разрисовав тела белой глиной, так что выбора у нас не было, хвала Всевышнему хоть убрались подобру-поздорову целыми и невредимыми. Приставать к берегу недалеко от бухты де Арана не решился – их воины следили за нашей пирогой до самой темноты. Через три дня мы добрались до красивейшего и удобного места о котором можно было только мечтать: небольшая глубокая бухта с впадающей в неё речкой была обрамлена горной и лесистой местностью с большим количеством пещер и гротов. Здесь мы и решили остановиться, первым делом укрыв свою пирогу под сенью деревьев, росшим прямо у воды. Как опытный военный идальго де Арана разослал три группы по два человека для разведки обстановки с приказом ничем себя не выявлять. Оставшаяся уважаемая троица тем временем выбрала самое удачное место, где можно будет нам обустроиться и обжиться на первое время до возвращения Колумба.
Два небольших смежных грота с хорошим обзором на море и на левую более пологую сторону берега, откуда возможно могли появиться изгнавшие нас индейцы. Как-то получилось, что Родриго де Окана, юнга с «Пинты» и я узнали друг друга во время постройки «Навидада» поскольку коменданту форта потребовалась двойка шустрых ординарцев, благодаря чему мы и оказались в числе беглецов. На нас двоих были возложены обязанности обеспечивать дровами и теплом наше жилище, два взрослых коренастых идальго, не припомню их имён, стали главными добытчиками пищи как охотники и рыбаки, а поваром тридцатилетний матрос Овьедо. Всё сообщество прожило, как одна семья, без ссор и стычек на одном месте около года, (потому как золота в той местности мы не нашли, то и делить нам особо было нечего, вот только разве что свои лохмотья, ибо поиздержались мы крепко), когда наконец не увидели две каравеллы под кастильским флагом, проплывающие невдалеке от рифов на запад. Слабая надежда, что нас заметят и заберут к себе на борт, невзирая на пальбу из аркебузов растаяла. Это осталось незамеченным на отдаляющихся судах, но все равно восторгу нашему не было предела - все обнимались и радовались, как дети, поскольку скрываться тут больше не имело смысла. Мы дружно выбежали на берег и с досадой

смотрели вслед растаявшим в дымке кораблям и поставили на этом месте большой крест, на знак нашего здесь присутствия. Так, в мае 1494 года затворничеству нашему пришёл конец и было решено не мешкая переправляться на Эспаньолу! Но сильнейший ураган, буквально через пару дней разбушевавшийся над островом, спутал нам все карты. Пришлось задержаться на старом хорошо обжитом месте еще на полгода, пока не закончили ремонт, поврежденной ужасной стихией пироги.
Подбросив в костёр несколько сухих сучьев и охапку сырой травы и веток, чтобы дым отогнал назойливых москитов, я счёл более благоразумным уснуть, благо что крикливые птицы, не выдержав окутавшего их стаю дыма, отлетели на соседние деревья и там умолкли.


…

XI (11). В течении чуть больше месяца нашего неспокойного плавания на индейской пироге из бухты, где мы провели почти год, к месту вновь отстроенного поселения на всю нашу команду без слёз и сожаления вероятно нельзя было смотреть, насколько все мы были измотаны. Узнав нашу историю, все только с удивлением цокали языками и с недоумением вздыхали. Так вот, когда же мы наконец добрались до этого городка, хотя сначала даже не подозревали о его существовании (проплывая мимо пепелища «Форта Навидад» увидели большой крест с именной надписью на каменной могильной плите, из которой мы узнали о нашей гибели и об основании нового поселения), в начале 1495 года он уже находился в некотором запустении. Очевидцы тех событий подробно рассказывали нашему предводителю, что когда Колумб вернулся из Кадиса на Эспаньолу со всей своей эскадрой на семнадцати кораблях, он очень огорчился, узнав о печальной участи его детища как и оставленных поселенцев из числа бывших моряков своей экспедиции, полагая что все они погибли, ибо о нашей судьбе, единственно спасшихся членов гарнизона, не знал. Собрали останки погибших испанцев, которых таины и не удосужились похоронить, Сеньор Колумб велел предать их прах земле. Священники отслужили заупокойную мессу по безвинно убиенным, над могилой которых он поклялся отомстить коварным дикарям и восточнее разрушенного форта как раз в годовщину гибели «Санта Марии» заложил новое поселение, назвав его в честь Её Высочества королевы Изабеллы – Ла-Исабела. Сам же Адмирал лично во главе небольшого отряда отправился вглубь острова на поиски золота и для иных разведок, чтобы составить донесение о состоянии дел на заморских территориях Их Высочествам, в котором, поговаривали, он сильно преувеличил богатства этих земель. При возвращении обнаружилось, что половина съестных припасов, рассчитанных на всю ораву прибывших поселенцев и остальную команду флотилии, небрежно выгруженные в неприспособленные складские помещения, без должного присмотра испортились в жарком тропическом климате. Среди поселенцев начались волнения ввиду неотвратимо надвигающегося голода, ибо большинство из них были золотоискателями и надеялись, что продовольствием их будет снабжать местная власть. Чтобы хоть как-то выйти из затруднительного положения сеньор Колумб отправил большую часть флотилии назад в Кастилию, а четыре корабля на поиски провизии к берегам Фердинанды, двойку из которых мы наблюдали прошлой весной. Сам же губернатор с пятью кораблями отплыл на южное побережье Эспаньолы для обустройства своей новой столицы ибо понял, что место для этого поселения выбрано им не совсем удачно и не подходит для столицы Обеих Индий.
После урагана часть колонистов покинула его, перебравшись в глубь острова в поисках золота, ощутив на себе недостаток в пище. Алькальдом был назначен Колумбом некий идальго де Писа, один лишь вид которого действовал отталкивающе, впрочем и он покинул Ла-Исабелу с частью недовольных поселенцев на галеоне «Бониаль», отправившись в Кадис весной этого же года. Капитаном того судна был один говнюк, не считаю нужным даже называть имя его, который хвастался, что видел нас, взывавших о помощи на берегу, когда его галеон вместе с каравеллой «Гальегой» проходили мимо острова Фердинанды, но не захотели возвращаться из-за боязни напороться на рифы. Я надеюсь на законы моря, которые остаются незыблемыми: не оставлять в беде потерпевших в кораблекрушениях и что царь морской не даст уйти ему от справедливого возмездия из-за пренебрежения своими капитанскими обязанностями, ибо не спроста вслед беглецам разразился еще более ужаснейший ураган, чем прошлогодний. После этого бедствия Ла-Исабела уже почти вся лежала в руинах и мы, в числе оставшихся здесь колонистов терпели лишения еще гораздее, чем проживая в пещерах на Хуане, правда там мы хоть не страдали от болезней и голода. Мы стали беспомощными, ибо пирога наша не уцелела, ураган разнёс ее на мелкие щепки и разбросал повсюду так, что теперь их можно было наблюдать на берегу где угодно. Деваться же нам было совершенно некуда, кроме как разделить печальную участь с колонистами. Уцелели лишь каменные строения: небольшой дворец самого Колумба, (который на тот момент занимался обустройством города Нуэва-Исабель на южном побережье острова и здесь отсутствовал), казарма для городского гарнизона, здание муниципалитета и церковь Святого Николая. Это забытое богом место было брошено на произвол судьбы и видно никому из ныне власть предержащих до этого не было никакого дела. Население, ютившееся в развалинах и временных постройках, не приспособленное к самостоятельной жизни, ожидая помощи от властей или поставок продовольствия из Испании, приостановили работу в рудниках и оставили все сельскохозяйственные работы начало потихоньку покидать поселение. Те кто еще оставались здесь пытались выживать кто как мог, но не имея средств к достойному существованию начали умирать от цинги и желтой лихорадки, все это представляло собой печальное зрелище. Это каким-то образом дошло до ушей губернатора и Сеньор Колумб, для предотвращения распространения неизвестного в этих краях заболевания, прислал врача экспедиции дона Диего Альвареса, который определил, что сия напасть исходит от нездорового климата и плохой воды а потому советовал колонистам за лучшее, как можно быстрее покинуть эти места.
Тут же наш предводитель Дон Диего де Арана, в последнее время чувствовавший себя неважно, совместно с доном Сигуэрро и еще с тремя сотоварищами, наметили себе при первой же оказии распрощаться с Новым Светом и счастливые, через неделю отплыли на торговом флорентийском судне, (кажется это была каравелла) случайно или по ошибке зашедшем в Ла-Исабелу возвратились в Европу. Прощание выдалось сердечным, но тяжелым, ибо все мы свыклись друг с другом за это время и как бы породнились. Помощник секретаря севильской купеческой гильдии дон Сигуэрро де Сфорца, полагая миссию свою здесь не полностью завершенной, после долгих и негласных «переговоров» со святым отцом де Луна (как выяснилось впоследствии), уговорил того дать согласие для свершения в Новом Свете некоторых финансовых сделок и операций своей гильдии, и вручил ему для этих целей оставшуюся часть денежной кассы и свой перстень-печать, подтверждающий его полномочия. Из нашего былого сообщества на Эспаньоле осталось четверо: святой отец Педро де Луна, я - Мигель Д’Арройо, мой сверстник и почти земляк Родриго де Окана и наш страж идальго дон Гаспар де Игнасио. Все мы дали обет держаться вместе, пока судьба будет нам в том благоволить, намереваясь при первой возможности добраться в столицу Вест-Индии, чтобы встретиться с Адмиралом Колумбом.
Суда с переселенцами прибывали сюда в значительном количестве, но оставались здесь далеко не все: золотоискатели отправлялись в глубь острова, большинство же не найдя себе достойного занятия, отправлялись назад на своих утлых судёнышках, чувствуя себя обманутыми и явно разочарованные потраченным впустую средствам. Наконец, и мы дошли до такого состояния решив, что находиться в этом злополучном месте более не имело смысла, ибо жизнь стала невыносимой и затхлой, а душа требовала исполнения тех великих свершений для которых мы все и пустились в это плавание с Сеньором Колумбом с такой же, как и в начале пути, ненасытной жаждой золота! Сторговавшись на достойной цене по сто мараведисов с человека, мы ступили на палубу большого грузового галисийского галеона «Нуэстра Сеньора де Ла-Корунья» одного из многих кораблей, начинающих прибывать в Новый Свет с затребованными грузами и новыми переселенцами (гальего) из Кастилии. Так мы наконец отбыли на южное побережье в новую строящуюся столицу губернатора Эспаньолы, чтобы самолично засвидетельствовать там Сеньору Колумбу своё почтение и с твердым желанием поступить на королевскую службу. Но увы, встретиться с ним лично после его вторичного возвращения на Эспаньолу не пришлось. Из-за чьих-то козней: ложных доносов и наветов в марте 1496 года Сеньора Колумба Их Высочества отозвали в Испанию, где ему пришлось оправдываться перед Высочайшими Особами.
Прибыв в Нуэва-Исабель святой отец де Луна через тамошнего апостольского викария, епископа Буиля, конечно не без помощи некоторого пожертвования из денег дона Сигуэрро, добился для нас скорейшей аудиенции, на Троицын день, у вновь назначенного губернатора Бартоломео Колумба, после которой мы к нашей величайшей радости все втроем были милостиво зачислены на королевскую службу с ежемесячным жалованьем в тринадцать с половиной тысяч мараведисов. А сам он, был лично представлен ко двору Его Превосходительства, как представитель главного заемщика экспедиции Сеньора Колумба Севильской гильдии. Вот уж воистину, в нашем мире золото открывает любые двери! Так, 27 мая 1498 года началась моя настоящая военная служба, о которой я грезил всё последнее время, начиная с юношеских лет обучения в колледже и прозябания в пещерах острова Фердинанды-Хуаны! Правда начало службы нашей чуть было не омрачено мятежом горстки идальго во главе с местным судьей Ролландом, которые с оружием выступили против губернатора, требуя для себя особых привилегий. До военного противостояния с ними слава Богу не дошло, поскольку господин губернатор подписал с мятежниками некоторое тайное соглашение.
Мне исполнилось двадцать лет и я уже мало чем напоминал того безусого юнца, впервые ступившего на палубу «Пинты» в далёком Палосе. Как и полагается дородному идальго с приставкой «Дон», я отрастил себе усики и клинообразную бородку и с гордостью, граничащей иногда с презрением, взирал на вновь прибывающих безродных гальего, требующих к себе исключительного внимания и забот. Жизнь вылепила меня из теста совершенно другой закваски. Моим кумиром теперь стал Диего Веласкес, заместитель губернатора Эспаньолы обладавший неуемной энергией, жаждой обогащения и стремлением везде выдвинуться на первые роли, даже его теперешнее положение быть вторым после губернатора его ужасно тяготило.
Ураганы и шторма бушующие вокруг острова, как и сопротивление местных индейцев бросившие вызов неподчинения новым властям, нарушали установившийся было уклад жизни. Но тут завертелось такое, что мне и в самом жутком сне не могло бы присниться, а тем более не укладывалось в голове. Вслед за возвратившимся Колумбом во главе своей уже Третьей по счету экспедиции, сюда прибыл Сеньор Франциско де Бовадилья, наделённый Высочайшим повелением всеми полномочиями губернатора Вест-Индских островов. Первым деянием своим он арестовал братьев Колумбов и отправил их в оковах в Испанию для повторного расследования их мнимых преступлений, связанных с казнокрадством и в жестоком обращении с индейцами. Мартовский ураган 1502 года, полностью разрушивший новую столицу, не наделал сколько шума среди всех нас, как смещение со своей должности Бовадилью, которого успели полюбить и стали уважать в широкой среде колонистов. Новый губернатор Николас де Овандо прибыл на Эспаньолу вместе с двумя с половиной тысячами новых поселенцев едва ураган отступил на запад в сторону Фернанды-Хуаны. Отстраивать город де Овандо не стал а основал на правом берегу Осамы новый город и дал ему имя Санто-Доминго. Среди вновь прибывших колонистов преобладали ремесленники – камнетёсы, строители и архитекторы. Со всего острова тысячами сгонялись индейцы для тяжелых работ, начинались бунты, которые жестоко нами подавлялись. В это самое время для работ на грандиозных стройках начали завозить африканских рабов более выносливых и крепких, чем туземные индейцы. Молодой город быстро расстраивался, возводились роскошные дворцы, из Европы подвозили белоснежный итальянский мрамор для их отделки, одним словом, сильные мира сего денег не жалели для возведения своих «родовых гнезд» в Новой Испании. Мне же, глядя на все это, приходилось только мечтать: вот отправимся на завоевание сказочного «Эльдорадо», упорные слухи о существовании которого продолжали будоражить умы простых идальго и других искателей приключений и лёгкой наживы, как-то враз заполонившие просторы Нового Света, набьем там золотом карманы и сундуки, вот тогда и посмотрим кто есть кто.
Губернатор Эспаньолы выделил услужливого и покладистого своего заместителя и назначил его старшим офицером для завоевания и приведения к покорности западной и центральной части острова. В результате наших карательных действий против отчаянно сопротивлявшихся индейцев, где каждый из нас, солдат, в боях воевал не за страх и совесть, а старался выделиться из общей массы и чтобы тебя заметили и продвинули по службе, хоть немного, но вверх, и остров почти обезлюдел, зато здесь воцарились мир и спокойствие. Руки всех солдат, которых с этих пор начали называть конкистадорами, были запачканы в крови по самые локти. Я до сих пор помню своего первого убитого индейца, которому на вид было лет сорок, бросившегося на меня с перекошенным от ярости лицом, сжимая в руке макану (подобие деревянного меча) – понятно, что в живых должен был остаться только один из нас! А затем пошло-поехало и дальше я их уже не считал!
Нашего брата христианина они тоже не щадили. Со всех сторон на нас сыпался град стрел с отравленными наконечниками, дикари напирали сплошной стеной можно сказать безоружными, ибо что такое палка или дротик против аркебузы и булатного меча, так что одним взмахом можно было положить двух-трех врагов сразу, но на их месте появлялись новые, нас брал азарт и мы, подбадривая друг друга криком «Режь» и «Бей!», продвигались по телам поверженных врагов вперёд до тех пор, пока их жалкие остатки не бросались наутёк. Последних в плен брали только для того, чтобы они сносили своих убитых и раненых в одну кучу и заставляли их сжигать, (чтобы не вызывать эпидемий), затем пленных отпускали, для устрашения отрубая им кисть правой руки. Наши солдаты тоже несли некоторые потери в основном от отравленных стрел, но таковых были единицы, ибо нас надежно защищали доспехи, вот только если стрела попадала в шею или лицо, тогда всё - аминь! Противоядия у нас не было.
Видя, что дела наши продвигаются весьма успешно Дон Диего де Куэльяр решил реорганизовать свой отряд, чтобы сделать его ещё мобильнее. Четырём рыцарям-кабальеро он дал в управление по сотне пеших солдат. Из оставшейся сотни он выделил четырёх самых доблестных идальго, назвав меня в их числе самым первым, и распределил между нами эту сотню, присвоив храброй четвёрке звание квадрульеро, учредив командование над двадцатью пятью пехотинцами. Так, наши отряды стали прообразами будущих капитаний. Резня в селении Харагуа для меня была уже обычным делом, где мы не моргнув глазом, вырезали и сожгли живьем около полутысячи индейцев - мужчин, женщин и детей. Тогда мы все будто обезумели от вида и запаха крови, покуда сеньор де Куэльяр не понял, что с этим отрядом можно свершать великие дела! Однако и де Овандо постигла та же участь, что и всех предыдущих губернаторов, за жестокое обращение с туземным населением он был отозван в Испанию. На его место летом 1509 года прибыл Диего Колон, старший сын Великого мореплавателя и на время, пока он разбирался в ситуации около года конкистадоры получили передышку, установился мир, и на острове новый губернатор не допускал сколько-нибудь значительных кровопролитий туземных племён таинов и араваков. С 1511 года Королевским Повелением он становится вице-королём Индии и по его поручении де Веласкес начал завоевание соседней Фернанды (Кубы) со своим отрядом в триста пеших и двенадцатью конными конкистадорами на четырёх кораблях пересекли пролив, отделяющий Кубу от Эспаньолы. Высадясь на остров в день Успения (15 августа), сеньор де Куэльяр на том самом месте, где ступила его нога сразу же, ещё до полного покорения Кубы, повелел заложить форт Ла-Асунсьон-де-Баракоа (Успение Пресвятой Богородицы у моря), ибо нашел то место и бухту превосходными для этого. Нашим командиром третьей сотни в самом начале похода стал рыжебородый де Нарваес. Сам же Веласкес лично руководил остальными двумя и каждый из них действовал по своему усмотрению. В своей жестокости Нарваес ничем не уступал предшествующим командирам, а может даже и превосходил их в изобретательности способов уничтожения дикарей, мы же – идальго, старались равняться на своего командира и брать с него во всем пример. Помнится мы вырезали сотню безвинных араваков в одной деревне, просто заподозрили их в неискренности, думая что они хотели угостить нас отравленной пищей, а затем всё сожгли. Избиение туземцев при завоевании Кубы вошло нам в обычай, так что услышав о приближении отряда конкистадоров де Нарваеса, индейцы в страхе убегали в труднодоступные горные массивы, а тех которые не успели спрятаться безжалостно зверски уничтожали, затравливали их собаками, науськивая командами: «Los Indios!», «Atu!», или затаптывали копытами лошадей. Индейцев, которые изъявляли желание креститься в католичество, но не понравившихся почему-то любому из испанцев ожидала почетная смерть – большинство из них сжигали живьем на костре, подвешивая по нескольку в ряд, считая что Господь с радостью примет к себе их очистившиеся души. Но и мы понесли в этой войне существенные потери, едва ли не треть из наших сложили здесь свои головы - тропические болезни и отчаянное сопротивление индейцев сделали свое дело. Вливавшееся в наши ряды молодое пополнение, взамен выбывшим, в изуверском отношении к дикарям ничем не уступало нам, видавшим виды конкистадорам, а иногда даже превосходило в этом, на лету схватывая наши приемы. За два года завоевание почти обезлюдевшего острова было завершено и Диего Веласкес с радостью доложил об этом Вице-Королю, который назначил его губернатором Кубы. Но в этом деле была и другая нелицеприятная сторона: после введения системы репартимьенто, когда Де Куэльяр в награду всем идальго-конкистадорам своего отряда начал раздавать земельные участки в наше полное владение вместе с индейцами, то оказалось, что таковых на этих землях в живых почти не осталось, слишком рьяно мы кинулись их уничтожать, о чем сейчас начали сожалеть. Спрос на рабочую силу был так велик, что властям пришлось завозить на остров индейцев из других островов Вест-Индии для работы на рудниках и на плантациях сахарного тростника. По большому счёту латифундистов из нас, конкистадоров, не получилось, некоторые продали свою землю за хорошие деньги более удачливым владельцам и скупщикам, иные же, оставив военную службу, обзаводились семьями и начинали хозяйничать на своей земле. Я же по совету и при прямом участии святого отца де Луна, с давних времён питавшего к нашей семье тёплые и дружеские чувства духовного наставника (в последнее время стал мне здесь заместо родного отца), продавать свою землю не стал, а узаконил её, как свою личную собственность, о чем была сделана запись в земельном реестре, заверенная королевским нотариусом. Участок располагался почти у самого южного моря и относился к попечительству совета местного самоуправления Тринидада, в котором делами церкви ведал как раз Педро де Луна, которого сразу же взял под свою опеку папский викарий, как и святой отец оказавшийся францисканским монахом, назначив именно сюда на вакантную церковную должность. Кроме того он основал здесь первое отделение купеческой гильдии на Вест-Индских островах, как ранее обещал сеньору де Сфорца и дал знать об этом в Севилью. Не мешкая сюда хлынули суда негоциантов из Кастилии и Италии, превратив за короткое время захолустный Тринидад в крупный торговый центр на берегу Антильского моря. За тот год, что мы не виделись святой отец внешне сильно изменился, но его тёплые отеческие чувства ко мне остались прежними. Суровое сукно одеяния своего отец де Луна изменил на более тонкое и лёгкое, сообразно своему теперешнему высокому статусу, и стал носить мягкую кожаную обувь, которую впрочем, скрывала его длинная туника пепельного цвета. Я же со своей стороны рассчитывал, что со временем в этих местах можно будет обосноваться и выстроить на берегу Рио дель Сур гасиенду в моем привычном мавританском стиле, типа «Каса дель Корво» - наподобие родового поместья семейства Д’Арройо у излучины Гуадалманки, где я родился и вырос, чтобы пустить в Картахене прочные корни и пригласить сюда кого-либо из испанской родни.
Тогда же я впервые услышал имя Эрнандо Кортеса, примкнувшего к конкистадорам на Кубе, о котором большие люди, за глаза поговаривали, что денег у него мало, зато долгов много, но ещё больше высокомерия и честолюбия, так что упаси Боже, встать у него на пути! Судьбы же наши тут пока еще не пересеклись. Это случится лет через пять, когда он позовёт всех желающих идальго в поход на завоевание того самого сказочного «Эльдорадо».
На этом закончу упоминание про свое участие в безжалостных и жутких расправах испанских конкистадоров над дикарями Кубы, ибо это не стоит того, чтобы сейчас лежа в гамаке предаваться воспоминаниям прошлому изуверству, за которое мне, впрочем, не стыдно но и гордиться тут нечем. Война дело жестокое и выбора там не бывает - или ты, или тебя - смерть всегда ходит рядом! И то что я лежу здесь живой, пройдя сквозь огонь конкисты и воду пиратства исключительно моя заслуга ибо помощь всегда призрачна и надеяться на неё, как и проявлять к врагу жалость - удел слабых!


…

XXXIII (33). На чашах каких весов можно измерить истинную цену хотя бы одного дня сытой и беспечной жизни отшельника на одиноком и безлюдном острове против такого же дня любого из людей, продолжающих полноценно жить среди себе подобных? Чьи плюсы и минусы перевесят эти чаши? Не должно человеку жить в одиночестве, сказал Бог и дал ему свои заповеди, чтобы жить по правде. Но в чём заключается эта правда если человек, созданный по виду и подобию Божию в своём дерзновении возомнил внутри себя самим богом ибо посчитал, что стал над добром и злом, и пренебрёг страхом смерти? Кто сможет остановить его или рассудить: что есть Добро, которое от Бога, а что есть Зло, привносимое в мир от Лукавого? Но ведь и Сатана, низвергнутый с пьедестала, тоже Божьих рук творение. И если человека ангелы огненной палицей изгнали из рая, то его сущность уже изначально была не совсем божественной, и до великого грехопадения он дошел закономерно, когда восстал на своего брата и убил его. И мир от такого не рухнул, а напротив, пролитие крови стало обыденным явлением. И потому как напоминание всем Бог навечно заповедал ту сцену, на которой Каин поднял на вилы брата своего Авеля, дабы мы, далёкие их потомки, наблюдая каждое полнолуние, помнили о великом грехопадении человека. И только после братоубийства в человеке из ревности развились злость, ненависть и презрение к другим, а убийство перестало быть Злом! И вот такой сумбур в мыслях исподволь подводят меня к главному. Я, чьи руки в крови по самые локти, убивавший без сожаления и сам смотревший смерти в лицо неоднократно в прошлом, смогу ли я убить человека сейчас, если он нарушит здесь моё уединение и потребуется ли мне за это оправдание пред Богом? А если нет, то что может остановить меня, для которого жажда жизни и смерти стали равноценными: «Увидел - убей! Ибо победителя никто не осудит! Если я всегда проливал кровь во славу Его, то Он благословит меня и на новые убийства!» Перед обращением к Богу раньше, меня всегда могла рассудить с Ним Совесть, мой Искуситель, постоянно убеждавшая меня, что я прав, хотя по жизни не было такой уверенности, и только сейчас, когда я стал Им сам, пришло понятие насколько велик человек! Хотя, честно говоря, я совершенно запутался в такой мысленной риторике: так кто же я - Бог, или только возомнивший себя Им, а по правде полный неудачник в этой жизни?
Подойдя к Одиннадцатой Луне пребывания на острове я устал от всего этого, но однозначно понял: жизнь отшельника – пустое и бесцельное времяпровождение, не стоящее даже обола, поскольку полностью теряется смысл человеческого бытия и место ему только среди подобных и равных себе! Здесь же лишь робкая надежда на ожидание или изменение к лучшему не даёт угаснуть в глубине души слабой жизненной искорке, и только память, к которой я постоянно обращаюсь, восполняя пробелы ХРОНИК, реально вносит свою лепту для поддержания «на плаву», никак не могущего утонуть Мигеля Бартоломео Д’Арройо конкистадора и пирата из недалёкого прошлого. А Дьявол является всего лишь нелепой отговоркой – ширмой но не более! Наконец, когда все мои каверзные рассуждения опротивели напрочь оболваненной голове я, чтобы очиститься от их скверны прибегаю к испытанному средству: именно для такого случая в закромах имеется припрятанная бутылка рому, которую я изредка наполнял из своего «бездонного анкерка». Выпив одним махом её половину я тут же уснул, а проснулся с настолько ясной головой, что её можно было сравнить с чистым листом: пиши, (в моём понимании вспоминай) что хочешь! И дела пошли на лад.
Получив известие от Сеньора Дель Бока о крушении и пропаже золотого конвоя во время штормов у одного из Бермудских островов на отмелях Лос-Мимбрес и гибели всех трёх галеонов, груженных под завязку сокровищами поверженных империй, уже якобы ушедших от погони французских пиратов, Его Величество впал в жестокое расстройство, что чуть не лишился рассудка. Он немедленно сместил губернатора Новой Испании Сеньора де Агилара и устроил настоящую чехарду с назначениями его преемников, никому из них не доверяя. Новый губернатор Сеньор де Эстрада изменил порядок отправки золота под защитой конвоев, но это мало чем помогало. Золотые конвои из Новой Испании продолжали всё так же редеть как и прежде и по вине пиратов и по причине сильных ураганных штормов. Мне пришлось отправить все имеющиеся конвойные силы под его начало.
В последнее время судоходная обстановка в восточной части Антильского моря резко обострилась из-за появления пиратов. В основном это были французские пираты, сильно ненавидевшие испанцев, их наглость и беспримерная жестокость не имела границ. Они нападали на целые конвои королевских и купеческих судов, следовавших в Европу из Новой Испании с грузом несметных сокровищ и других товаров не знакомых европейцам и потому очень ценных. Моя должность алькальда обязывала давать защиту торговым судам для местной торговли, но людей после указа губернатора явно не хватало, чтобы справиться с запросами корабельной охраны. Капитаны выстраивались в очередь и неделями ожидали разрешения к отплытию. Иногда пиратские корабли подходили вплотную, пытаясь атаковать суда, стоящие на внутреннем рейде, но мои бомбардиры метким огнём расстреливали их, нанося ощутимый урон наглецам. Чувствовалось, что морская и боевая выучка пиратских командиров была явно не на высоте, иначе они не допускали бы таких промахов, подставляясь под шквальный пушечный огонь береговых пушек. Сеньор де Гусман уделял особое внимание охране восточной оконечности Хуаны-Кубы и особенно Наветренному проливу. Чтобы не пропускать корабли пиратов в её южное подбрюшье и в Антильское море здесь постоянно находился мощный конвой флот губернатора Новой Испании. Но несмотря на эти жестокие меры пираты всё равно безобразничали в этих водах.
Невзирая на постоянные угрозы, моя личная жизнь в Баракоа протекала спокойно и размеренно, я был на хорошем счету у начальствующих и сам кубинский губернатор ценил мою решительность противостоять пиратам. Никаких перемен ни по жизни ни по службе я не планировал. Но тут произошёл один непредвиденный случай, поставивший крест на моём служении Короне. В один из первых сентябрьских дней в Баракоа из Вера-Крус без излишней помпезности прибыл галеон «Santiago del Medelline» и стал на якорь напротив резиденции местного алькальда. Мне сразу же нанёс визит совместно с капитаном судна королевский нотариус Хуан де Леон, сопровождавший необычный, как оказалось, золотой груз для самого императора. В представленной им налоговой марке значилось: Dei Gracia Imperatoris CAROLUS QVINTUS.
Сеньор де Леон потребовал немедленно отправить галеон на Эспаньолу, где уже собирается большой конвойный флот для отправки в Кадис. При этом ценный королевский груз, который он привёз с собою - кипарисовый кованный сундук средних размеров, не был обычным грузом, поскольку сопроводительная налоговая марка к нему была подписана кровью самого Бернардино де Тапиа из Тараско, про которого ходили зловещие слухи, что тот продал свою душу самому Дьяволу, и что именно он и является его отправителем.
- Дело Королевской важности, не терпящее отлагательства! Я, как королевский нотариус Новой Испании, возлагаю на вас обязанность найти достойного человека, который смог бы в целости доставить мой груз Вице-Королю на Эспаньолу и дать ему надёжную защиту!
- Я сожалею, сеньор де Леон, но на данный момент никакой подходящей оказии в Баракоа не имеется, чтобы помочь вам в таком важном деле, - начал было я оправдываться, но чиновник, тоном не терпящим возражения, меня перебил:
- Вы не понимаете важности и ценности данного груза, к тому же ваша услуга будет мною щедро оплачена.
- Ну что же, при благоприятном исходе дела можно уложиться дня в три-четыре. Я могу лично заняться этим делом и доставить груз в Санто-Доминго. – Неожиданно для себя произнёс я с уверенностью, граничащей с бравадой, словно кто-то невидимый подтолкнул меня к такому решению.
- Отлично, лучшего и придумать нельзя!
- Что за груз и каковы гарантии?
- Мой груз перед вами, сударь! Этот сундук, однако, не совсем простой, - и, перейдя почти на полушепот, с некоторой опаской продолжал: это Сундук Дьявола в котором находятся бесценные ритуальные предметы и сокровища главного ацтекского бога! Они нужны Его величеству. Сам Дьявол здесь присутствует и наблюдает за нами, причём он знает о твоих боевых заслугах, он сам выбрал тебя, потому ты и согласился. С этого момента Дьявол полностью доверяет тебе и назначает Стражем своего сундука! Отказываться и отпираться уже бессмысленно раз хозяин так решил, и запомни основное: пока ты у него на службе, ты – бессмертен, никто и ничто не сможет лишить тебя жизни!
- Ого, вот оно как! – Произнёс я, как бы радуясь такой ошеломляющей новости.
Мне показалось, что нотариус весь аж просиял. До этого его лицо, оставаясь серьёзным и сосредоточенным, приобрело нормальные черты и на нём заиграло подобие лукавой улыбки. Он виновато произнёс:
- В силу сложившихся обстоятельств мне уже сегодня необходимо возвращаться в Мехико, ты же с грузом в сопровождении стражи отправляйся в Санто-Доминго! Я, как мы и условились, плачу тебе за такую услугу Короне десять тысяч реалов золотом! Возьми в сопровождение охрану и на рассвете отправляйтесь в путь. И, особо заклинаю тебя, к сундуку никто не должен без надобности прикасаться, и тем более его открывать, ты тоже, ибо на него наложено проклятие. Печати, ключи и налоговая марка - всё в целости, я вручаю тебе их для сохранности!
Нотариус де Леон всучил мне кожаный мешочек с сопроводительными предметами, и что особенно было приятно увесистый кошелёк, до верху наполненный золотыми монетами. По лицу расплылась довольная улыбка, но вдобавок по всему телу прошла необычная волна дрожи и словно чье-то жаркое дыхание окутало меня с ног до головы! Я наяву почувствовал, что передо мной встал сам Он, хотя и невидимый, но чётко стал мною осязаемым.
«Это Дьявол, собственной персоной!» - навязчивая мысль отчетливо засела в голове, и вдруг стало как-то не по себе, как будто какую-то часть себя я безвозвратно утерял.
- Я так понял, что отныне ты перешел под его власть, ибо я перестал его ощущать! Теперь Дьявол твой Патрон и Хозяин, при необходимости он будет с тобой общаться, но ты его не увидишь, а лишь с этого момента сможешь осязать его присутствие. Но только ты, и никто другой! И помни за сундук, ни при каких обстоятельствах не вздумай его открывать!
Поклонившись в пустоту рядом со мной сеньор де Леон, он же королевский инспектор, удалился прочь, да так спешно, что даже не счел нужным проститься и исчез за дверью. Я же понял это по-своему: так он с радостью спихнул на меня свою дьявольскую повинность, значит и мне есть чего опасаться. Я вспомнил слова сказанные Доном Леоном, что Дьявола мне невозможно будет увидеть, но я смогу осязать его всякий раз, когда он будет находиться рядом. Я оглянулся вокруг: никого рядом не было, но напротив метрах в пяти от меня я ясно ощутил его присутствие. Я осязал его всей своей кожей и умом, не было нужды прикасаться к нему ибо Дьявол источал то тепло, переходящее в жар могущий испепелить всецело, то холод леденящий душу и, о чудо, я воспринимал всё это с хладнокровным спокойствием, как будто я стал с ним на одну ступеньку. Набравшись наглости я подмигнул ему с довольной ухмылкой и тут же, прокатившимися по коже волнами мурашек, почувствовал что Дьявол принял меня под своё начало. Затем он куда-то исчез из поля моего осязания.
Стоявший всё это время у двери кабинета управляющий имением, мой верный слуга-индеец Лино Манка, вероятно не только видел эту сценку но и слышал всё, что было тут сказано, а потому сильно встревожился за меня:
- Сеньор, вы бы лучше отказались от такого сомнительного мероприятия, я чувствую добром это не кончится. Умоляю вас, служба Дьяволу ещё никому не принесла ничего хорошего кроме горя и страданий!
- Не бойся за меня, мой верный текатль! Вспомни из каких передряг мы выходили из воды сухими в Мешико, что сам Дьявол позавидовал бы! Да и поздно что-либо менять, решение уже принято. Ты знаешь, как надо будет поступить, если я не вернусь. Все нужные документы мы подготовили с тобою заранее и заверили их у королевского нотариуса из Сантьяго, так что в случае чего будешь действовать по намеченному плану. Но я надеюсь встретиться со своим родичем в Санто-Доминго (внучатый племянник Хоаким де Ортега) самолично, после передачи сундука губернатору Эспаньолы.
- Да защитит вас Пресвятая Дева Мария, буду смиренно молиться за вас, Сеньор д’Арройо!
Пришлось ещё долго говорить со своим управляющим и обсуждать с ним некоторые хозяйственные вопросы по имению, затем я крепко обнял его при расставании, не подозревая, что вижу своего индейца-спасителя в последний раз. Кроме того тут же дал необходимые указания капитану, который представился как Дон де Соуза, для подготовки к завтрашнему раннему отплытию, собрал небольшой отряд остававшийся в моём подчинении в Баракоа, а вместо себя за главного оставил одного из младших шерифов, надеясь что отсутствие моё не затянется слишком долго. Все отплывающие, вместе с прихожанами, отстояли вечерню в церкви Всех Святых, при выходе, как полагается раздавали милостыню а кое-кто начал прощаться с родственниками. Тут же услышал небрежно брошенную мне в спину какой-то старушкой фразу, которая больно кольнула: «Не доброе предзнаменование». С наступлением сумерек мы взошли на палубу галеона, готовые к его отплытию.
Насладиться полностью воспоминаниями о путешествии с Сундуком Дьявола на Эспаньолу не позволил едва забрезживший рассвет. Кромка неба у горизонта заалела и пока оно ещё было чистым вспыхнули на пару мгновений, как по мановению волшебника, серебристые солнечные лучи-радианты, опоясав собою весь небосвод. Впечатляющее зрелище, которым всякий раз нельзя было не наслаждаться, предваряло собою восход солнца и рождение нового дня. Засветлело, с моря подул лёгкий ветерок и горизонт начал окутываться пеленою сизого тумана, поднимавшегося из моря. Превратившись в лёгкие облака, они заняли своё обычное место в небе, так начинался день, ничем особым не отличавшийся от других, разве только тем, что я прободрствовавший всю эту ночь, сейчас с началом дня никак не мог побороть появившееся чувство сладостной дрёмы. Отяжелевшие веки сомкнулись сами собой и я погрузился в крепкий сон, а когда открыл глаза то понял, что время приближалось уже к полудню, а сам день не обещался быть таким погожим как раннее утро ибо летний сезон ураганных ливней был всё ещё в самом разгаре. Небо заволокло низкими грозовыми тучами, не предвещавшими ничего хорошего на остаток дня а воздух стал настолько парким что пот начал выступать на теле крупными каплями. Я резко вскочил со своей лежанки, схватил первый попавшийся кусок для перекуса, томившийся в котле у очага ещё с вечера, и сбежал вниз к морю для водных процедур, по ходу гадая, успею ли я спокойно выкупаться до начала дождя. «Не беда, если он застанет меня внизу, мокрому дождь не страшен, - пробасил я в полголоса, успокаивая себя, - до потаенного грота рукой подать, а из него можно будет по узкому коридору спокойно подняться к себе наверх». И густой, холодный ливень с яростными порывами ветра, пролился на райский остров уже когда я накупался вдоволь, то ж с первыми раскатами грома мне не оставалось ничего другого как бежать в свое нижнее укрытие.
…

LXI (61). Проснулся ближе к полудню всё в той же позе в которой и уснул. Тело ломило от долгого лежания на твёрдом деревянном помосте, и потому мысль о том, что надо вставать не радовала. Голова раскалывалась и мною овладела апатия, к тому же любое движение вызывало томную мышечную боль. Ураган всё так же свирепствовал, грозовые разряды сопровождались оглушительным громом и яркими вспышками молнии, освещавшими полумрак обширной пещеры, к которому мои глаза уже привыкли. Я нехотя вылез из челнока и, размявши члены свои вышел наружу, там бушевало полное светопреставление и как бы в подтверждение этого яркий мощный столп молнии ударил по воде, как раз в то место где ещё вчера стоял «Любимец Посейдона», ослепив снопом искр и тут же оглушив своим раскатом! Я упал на колени и начал усиленно молиться («Отче наш, Иже еси на небесе́х! Да святится имя Твое...» ) о спасении души и тела, надеясь получить прощение не то у Господа, не то у Дьявола. Это немного успокоило, как будто меня простили. Но испытывать более судьбу свою я не стал и воротился назад к челноку, раздумывая о своём положении и решил, что неплохо было бы подкрепиться. Жизнь сразу стала веселее и заиграла пока что только серыми красками, но я понял: положение моё не такое уж и бедственное, чтобы в первые дни сильно отчаиваться. Ведь ветер и дождь должны же когда-то прекратиться, уступив место солнечным дням. Да и лето пока не наступило, так что пора ураганов ещё только на подходе, а значит эта буря разразилась по воле Дьявола только из-за того, что он осерчал на меня за самоуправство с его Сундуком и злится на весь белый свет! Скоро явится, чтобы лично выразить своё недовольство, успокаивал я себя и настраивался держать перед Ним ответ.
А пока суть да дело, расположившись поудобнее, наметил план действий на ближайшее время как только распогодится про устройство своего быта на острове, при условии, что Дьявол меня не доконает. Наконец, как-то незаметно буря стихла, ветер разогнал грозовые тучи и установилась малооблачная погода и солнце своим светом вернуло яркие краски весенней природы. Так, сразу на второй день пребывания на острове начались мои трудовые будни, два дня рыскал я по всем его закоулкам в поисках удобного места для жилища, найдя прекрасное, чуть ли не единственное место на всём острове, да такое, что о лучшем и мечтать нельзя. Две полных Луны я трудился не покладая рук и только после этого начал спокойно «почивать на лаврах» от тяжкой трудовой повинности. Рубашка истлела прямо на мне, поскольку каждый день пропитывалась солью от пота, постоянное нахождение во влажном островном тропическом климате с жужжащими кусачими насекомыми и прочей дрянью, невыносимой для европейского человека, отравляли мне жизнь суровой действительностью от предполагаемого блаженства в этом райском уголке. Как по заказу получасовые послеобеденные ливни не позволяли полностью развернуться моим устремлениям по исследованию острова. К началу дождя я снимал с себя всю одежду и развешивал её для «естественной стирки» у входа в жилище, а сам полоскался под его струями, растирая себя мочалкой из морских водорослей и при этом не переставал себя нахваливать, мол какой я умный, что нашел заменитель мылу смешивая пенистую синюю глину с отваром мякоти перезревших плодов авокадо. Пока одежда просыхала на солнце я, натершись топлённым гусиным жиром для защиты от укусов въедливой и вездесущей мошки, сообразил для себя опоясание из нежной шкуры молодого козлёнка, и так щеголял остаток дня по примеру эдемского Адама. Затем я полностью перешел на ношение этой примитивной, но очень удобной одежды, ибо сразу исчезли раздражения и опрелости на коже. А всю свою европейскую одежду я продолжал бережно хранить тут же в импровизированном гардеробе, изредка вывешивая её для просушки на солнце, проверяя при этом не завелась ли моль. Опоясание пришлось как раз кстати, поскольку из-за прохлады раннего утра мне не было нужды выходить на охоту или шляться без дела по острову в грубой привычной одежде и, потому спать у теплого очага приходилось часто до самого полудня, навёрстывая время за свои ночные бдения.
Так незаметно прошло около года. Казавшееся полностью безмятежным время, изменило меня до неузнаваемости, оно бросало меня из одной крайности - когда я представлял себя полным безумцем, постоянно жаждущим крови, в другую - где я ощущал себя наивным ребёнком, которого тут никто и в первую очередь я сам себя, защитить не сможет. Тогда приходилось прибегать к испытанному средству – я обращался к Богу. Молитва перед Святым Распятием умиротворяла заблудшую душу мою и возвращала на путь истины, смирения и добра, а грешное тело обретало долгожданный покой. Про Дьявола почему-то не хотелось даже думать и мне казалось, что этот злой Гений уж не выдумка ли моя из прошлого? Но взгляд мой тут же натыкался на место справа от алькова, где висела кожаная сумка с дьявольскими атрибутами: печатью, ключами и налоговой маркой к Сундуку Дьявола, который всё также спрятан в нижнем гроте, и я отчётливо понимал, что никакая это не выдумка, а я – самый настоящий, причём бессмертный его Страж! Как подтверждение этого тут же висит мой булатный клинок, два пистоля и пика с некогда блестевшим на солнце а ныне, потускневшим морионом на её острие.
Восьмой день Тринадцатой Луны не предвещал мне никаких бед. Плотно отобедав я, по обыкновению, спустился к лагуне, чтобы понежиться в тёплой воде и успеть свершить эти процедуры ещё до начала дождя. Но тут началось такое, что у меня перехватило дыхание: над островом сгустились тёмные грозовые тучи, откуда ни возьмись огромная воронка смерча, которую я не заметил, пока она не перескочила через северную рифовую гряду и не прошлась по самой лагуне в сторону дальней горы. Звуки, которые издавал смерч невозможно представить, он засасывал в себя уйму воды, вырывал с корнями деревья и всё, что встречалось ему на пути и всем этим он вертел в своём чреве, словно пушинками, ураганный ветер с воем и рёвом носился над островом и внушал ужас всему живому. «Боже! Что бы со мной случилось, пройди смерч по тому месту, где я купался?» - вопрошал я себя и не найдя своего опоясания, прямо нагишом побежал к себе наверх по тропинке под сплошным ливнем. Вдруг меня словно окатило кипятком и я ощутил сильнейший толчок чем-то очень горячим чуть пониже спины, но я не упал, а побежал ещё быстрее, наперегонки с ветром. Сгустились грозовые тучи и на остров опустилась настоящая ночь. Вот, наконец и спасительный грот, я остановился под мощной кроной палисандра, чтобы отдышаться. То что сейчас происходит я догадался сразу: сотворить такое под силу только Дьяволу. Наконец-то он соизволил выяснить отношения за мой дерзкий поступок против его воли.
- Мерзкое чудище в человеческом обличье! Так-то ты исполняешь свои обязанности по защите моего сундука? Вздумал обокрасть меня и надеялся тут отсидеться с моим золотом? – услышал я злостное шипение моего Патрона перед самым входом в моё жилище, и меня словно пушинку кто-то поднял над землею, схватив невидимою рукою за волосы, я интуитивно попытался перехватить это своими руками но уловил лишь пустоту, хотя Дьявол продолжал цепко держать меня за волосы, а затем сильно встряхнув, бросил на землю. Я на карачках заполз внутрь, и взглянув на спасительное Распятие, торопливо осенил себя крестным знамением. На душе стало поспокойнее, потому я знал, что с этого момента нахожусь под защитой Спасителя:
- Ты не имеешь никакого права так со мною обращаться! – Возмутился я, наконец-то облачившись в свои одежды.
- Ты - Страж моего Сундука!
- Да! Я Страж твоего Сундука, но не слуга тебе! – Вскричал я, удивляясь откуда такая смелость. - Ты сам нанял меня, и я согласился, но никакого контракта с тобою про наём на службу тебе не подписывал. У нас устная договорённость, и я могу стать свободным от службы тебе, когда захочу, хоть сейчас! И не забывай, что я – бессмертен!
- Ты ошибаешься! Свою свободу ты можешь получить только с моего согласия. А бессмертностью своей можешь хвастаться только перед людьми. Если будешь упорствовать в своей наглости, то я найду способ как привести тебя к порядку!
- И каким же образом? Убьёшь меня сам! Ха-ха-ха!
- Я призову в помощь Лилит. Ещё ни один муж не смог устоять перед её чарами. Она высосет все твои жизненные соки и родит от тебя демонов, а ты иссохнешь от безответной любви, а затем сгоришь, как щепка в пламени этой любви, и твоё бессмертие тебя не спасёт!
- И это в мои-то годы? Ты издеваешься! Я и в молодости не испытал на себе этого пламени, а сейчас в старости и подавно!
- По жизни, ты сейчас не в своих годах. Бег времени для тебя остановился с того момента, как ты согласился стать Стражем Сундука, но горе тебе, если оно запустится вновь!
Я начал ощущать, что Дьявол был обескуражен моим сопротивлением, и его жар понемногу стал угасать. «Куй железо, пока горячо!» - решил я и произнёс с лукавством, решив схитрить:
- Не надо меня стращать ни временем ни Лилит, которая от людей рождает только демонов. Достаточно и твоей спутницы Миазмы, постоянно отравляющей мне жизнь мелкими пакостями! И из этой затеи ничего не выйдет! Но я покорюсь тебе, мой повелитель, если ты сейчас явишь передо мной свой лик и я смогу наблюдать тебя воочию всецело, поскольку не совсем понимаю, чего ты добиваешься от меня?
- Ты должен сделать для меня одну маленькую услугу: открыть сундук и достать из него золотую ритуальную маску бога Кукулькана и его обсидиановый кинжал и отдать мне. Только обладая этими реликвиями король Карл сохранит свою империю!
- Воистину такая дьявольская затея могла родиться только в твоей голове: открыть сундук, навлечь на себя вечное проклятие и принести погибель всему миру! А давай поступим иначе, я дам тебе ключи, проведу к сундуку и бери сам всё, что пожелаешь.
- У меня нет на то власти, но я смогу принять реликвии из твоих рук, или из рук любого другого из людей.
- Мой клинок поразит того, кто посмеет прикоснуться к сундуку, пока я его Страж, и ты прекрасно знаешь о чем тогда был наш уговор с королевским нотариусом, а поступить иначе я не могу!
- Проклятье! Как мог я связаться с тобой, зная человеческую натуру мерзкую и неблагодарную!
Дьявол разбушевался и начал изрыгать из себя языки пламени своего гнева, грот наполнился вмиг его жаром, обдавшим всего меня, что едва не испепелил, а мои мокрые волосы сразу высохли. Он метал по гроту искры этого пламени от своего бессилия, словно понимал, что получил звонкую оплеуху от своего стража, но не слуги, как считал всё это время. В таком состоянии я осязал его всем своим естеством и чувствовал все его внутренние перемены, как никогда прежде.
Развязка должна была вот-вот наступить, Дьявол на что-то решался, ибо долго на такой высокой ноте наше противостояние продолжаться не могло, и я ожидал худшего, но и меня тоже уже нельзя было остановить, ибо полностью утвердился в мысли, что ничего он сделать со мною не сможет, и я подлил масла в огонь:
- Ну же! Яви мне свою дьявольскую натуру и покажи своё истинное лицо, мой господин!
Однако дальнейшее произошло настолько быстро и неожиданно для меня, что полностью обескуражило, а именно – Дьявол сдался и ощущение напряженности между нами вдруг исчезло и ураган, бушевавший всё это время над островом прекратился, и я услышал его слова, произнесённые тихо, почти шепотом, прямо перед моим носом:
- В своё время ты увидишь моё истинное лицо. Не пожалей только об этом! Главное - береги Сундук, и жди своего часа!
После этих слов Дьявол покинул мой остров. Стало настолько тихо, что я четко услышал как пищит пролетающий мимо комар, а выйдя за двери грота стало слышно, как шелестят мокрые листья моего палисандра, как вдруг перестал завывать ветер и прекратился дождь, но водный поток ещё с шумом продолжал низвергаться вниз, прояснилось небо и засияло солнце, мнимая ночь откатилась и оказалось, что день был в самом разгаре. Дьявол действительно оставил меня в покое, и на первых порах я ещё не прочувствовал плодов своей победы, хотя и понимал что ничего в моей жизни после этого не поменяется. А вот планы Дьявола насчёт сундука видно изменились основательно, ведь что происходило сейчас в Старом Свете я понятия не имел, однако по его поведению догадался, что в войнах за наследство у Карла вышел полный пшик! А вот к чему он угрожал мне своей дьяволицей Лилит, если действительно задумал что-то серьёзное? Все его уловки выглядели смешными, видно Дьявол не всесилен в мире людей, чтобы действовать напрямую, без обмана. (Да к тому же он ещё и глуп! Приятно было сознавать что он, получив по носу там, ещё отгрёб от меня и тут.) Это я безусловно, сильно размечтался, зато получил заслуженную временную передышку и мне можно будет спокойно жить дальше.
Понимая, что нападки Дьявола после этого не прекратятся, я решил «воплотить» в голове план, задуманного сценария по утоплению его сундука. Для этого пришлось одеться по полному, и полдня продираться по лесным чащам острова на вершину дальней более высокой горы. Сделать это было довольно тяжело без привычек скалолаза, правда пригодился опыт преодоления одной горной гряды при походе на столицу ацтеков, но то было давно, сейчас же восхождение на вершину далось гораздо труднее. Вид на море отсюда открывался изумительный, с высоты как на ладони красовался весь подводный рельеф морского дна: на мелководных участках вода была светло голубого цвета более глубокое дно окрашивало её в лазурный и синий, но моё внимание привлекли два обширных зияющих глубоких провала милях в двух от берега, уходивших вдаль к самому горизонту. Вода над ними была окрашена в черно-синие тона и это было как раз то, что мне нужно. Рифовый пояс с их стороны располагался ближе к берегу и был плотнее, так что пройти по лагуне для выхода здесь в открытое море не получится. Придётся обходить его с наружной стороны, выйдя за рифы через пролив, соединяющий лагуну с морем, которым пользовался «Любимец Посейдона». Я тщательно нарисовал карту и проложил по азимуту курс до того места, где я сброшу в море Сундук Дьявола, надеясь, что на такой большой глубине его никто не найдет. Привязка к береговым ориентирам на карте была тщательно мною прорисована по секстанту и проверена глазомером. Довольный проделанной работой и собою, я пустился в обратный путь, и потом ещё долго изучал её, сравнивая с картой острова. Торопиться я не стал, чтобы сразу освободить «Нереиду» от части остававшегося на ней груза, могущего усложнить мое плавание под парусом, сначала надо было приготовить место для него а уж потом приступать к разгрузке, и на этом этапе противостояния с Дьяволом я пока и остановился. Пробный выход в море под парусом на ялике с проверкой правильности проложенного курса к исходной точке оставил как-нибудь на потом.

...

LXVII (67). Начни утро с молитвы и проведи его в добрых делах, ибо сегодня Пасха Господу, день Светлого Христового Воскресения! Прошла половина Тридцать Шестой Луны, и мне вдруг захотелось представить как бы могли отметить Пасху мои родственники. Перед глазами возникла такая картина: моя мать, сестра и все члены многочисленного семейства де Ортегов после праздничного богослужения и разговения чинно и благородно беседуют в саду. Благоухание роз, сплошь обвивших беседку, (которое я, кажется ощущаю и сейчас, лежа в гамаке, на расстоянии в тысячи миль от дома и сквозь пелену более, чем полувековых наслоений забвения,) настраивают всех на приятные моменты воспоминаний. Непременно мать, перекрестившись, и склонив голову набок в смиренной позе, думает обо мне, о своём блудном и непутёвом сыне, где я и жив ли, и мне вдруг, впервые за всё это время стало по настоящему стыдно перед собою, что раньше даже не возникало ни единой мысли, послать им весточку, дать о себе знать, или хотя бы помочь материально сверх того мизерного пенсиона из оклада младшего офицера «Пинты», который ей был назначен. И меня слегка бросило в жар, несмотря на лёгкое утешение от мысли, что всё моё состояние и имения в Баракоа и Картахене по составленному заранее завещанию перейдут к сестре Амелии или её потомкам семьи Д’Арройо, поскольку прямых наследников, увы, после себя я не оставил. Чтобы покончить с такими не совсем радостными и праздничными мыслями я решил дать волю появившемуся желанию «откупорить» бутылочку рому, но зная наперёд, что этим не обойдётся занялся приготовлением праздничного стола для достойного разговения, хотя и в великий пост я не отказывал себе в скоромной пище, правда при этом выговаривал себе за такое невоздержание.
Следующий день меня не покидало праздничное настроение, но до того момента, пока я не решил спуститься к лагуне, чтобы искупаться. Одежду, по обыкновению я оставил наверху, и сбежал вниз по проторенной тропе, в особо крутых местах по вымощенным камнями ступеньках, громко произнося нараспев очередной понравившийся псалом. В одном месте, почти в самом её низу тропинка уводила в сторону к ручью, где я вываливал себя в синюю глину, принимая грязевые ванны. Подбежав к образовавшемуся от моих почти ежедневных таких процедур болотцу, я опешил от увиденной картины: в грязи мирно спало всё стадо свиное, от больших рохлей до молоденьких подсвинков. Погрузившись в тёмно-синюю жижу, в которую они превратили мою грязевую ванну, эти рюхи гадили прямо под себя, «нисколечко не смущаясь» содеянному. Вне себя от ярости, я схватил первый попавшийся под руки дрын и начал проводить с ними «разъяснительные мероприятия», с оглушительным визгом вся эта свинота ринулась по ручью вниз к лагуне, подгоняемая моими безжалостными ударами без разбору по чём и по ком из них придется. Я остановился только когда, преследуя их, вбежал по пояс в воду и оторопел, глядя на них. Боже праведный, таких отменных пловцов я отродясь ещё не видел, как удирали они от моих побоев, что я аж залюбовался. Плыли они быстро и ровно, оставляя за собой на чистой и голубой воде мутный синий шлейф от смытой с них грязи. Стадо вышло из воды довольно далековато от моего пляжа, как раз в том месте, где пираты когда-то чинили и конопатили наш фрегат, и там по лесной чаще поднялось вверх где находились их постоянные угодья и где я расставил на них ловушки и капканы. Всё это время я свистел и кричал всякие ругательства им вслед, пока был слышен визг свинок, которым больше всего от меня досталось. «Свинья она всегда свинья, где бы не находилась, хоть на райском острове», - заключил я напоследок, с сожаление представляя что они сотворили из моей грязевой ванны, и тут же успокаивал себя. - «Пару хороших ливней и всю эту грязь смоет, так что от неё не останется и следа и всё станет как прежде». После такой взбучки свиньи не осмелятся появляться здесь ещё долго. «Ишь ты, купаться они вздумали на моём месте, ещё чего! А я их от пумы хотел защищать, какая черная неблагодарность», - при этом я от всей души хохотал от мысли, что требую от свиней благодарности, хотя ещё Спаситель предупреждал: «не мечите бисер перед свиньями!» Раздосадованный произошедшим я всё же не стал менять свои планы и, поборов брезгливость, тоже вывалялся в жидкой «багнюке», плотно втирая её в кожу и волосы а затем долго прохаживался по песочку, ожидая пока вся эта грязь на мне не обсохнет. Волосы и борода слипшиеся от грязи, превратились в единый сплошной ком, который невозможно было даже растеребить на отдельные пряди, вот таким единственным способом я избавлялся от вшей и прочих паразитов. Для остального тела это тоже было полезно кожа переставала зудеть и чесаться и я с удовольствием кувыркался на горячем песке как ребёнок или просто лежал, прикрыв глаза руками. После купания, когда вся грязь была смыта и волосы стали шелковистыми и я ощутил такой прилив энергии, что захотелось здесь всё перевернуть и изменить. Но вместо этого я просто плюхнулся на песок и долго-долго нежился на солнце, переворачиваясь с одного бока то другой, хотя загорать мне не нужно было, поскольку кожа и так стала если не совсем черной, то бронзовой уж точно и я просто грел свои кости. Улегшись на ночь в гамаке пришло осознание, что история со свиньями это была глупая проделка Миазмы и я решил её проучить. Завтра же сделаю крест и забью его на берегу грязевого ручья, пусть покорёжится от злости – то-то мне будет потеха, а ещё заплету бороду косичкой и обрею голову налысо, чтобы упредить её зловредные чары, да и мне легче будет. Так я и поступил и пару дней ходил кандибобером, жаркими днями обходясь совсем без одежды, прикрыв свою наготу опоясанием, и хорошенько втирал в кожу гусиный жир, чтобы комары и мошка не доставали укусами. Дождевая погода чередовалась с погожей, полезного занятия для себя на это время я не находил за исключением охоты, рыбалки с плотика и купания на своём прежнем месте. Основной девиз моей жизни того времени мог выразиться всего тремя словами: «Поесть, поспать и понаблюдать!» Для полноты призрачного счастья мне казалось этого вполне достаточно, хотя на душе всё же было тоскливо из-за отсутствия прямого человеческого общения, и никакие даже самые яркие воспоминания из моей жизни не могли этого общения заменить. Сначала, чтобы не сойти с ума, я начал выражать свои мысли вслух затем, чтобы не замкнуться в одиночестве научился видеть в силах природы своих друзей и разговаривать с ними, спрашивать их советов и кое-что подсказывать им полезное из своего опыта на полном серьёзе. Разговоры с палисандром и прочими деревьями с попугаями, птицами и дикими зверями меня уже перестал удивлять, и сам вопрос, который я задавал себе: «сошел ли я с ума?» стал казаться мне дурацким и неуместным. Я чувствовал себя вполне здоровым. Чтобы совсем не отойти от дел и не потерять навыки фехтования я изготовил соломенное чучело противника и почти каждодневно проводил с ним бои на клинках, совершенствуя свои знаменитые выпады, уколы и атаки с пикою. Это всегда давало мне хороший заряд бодрости перед купанием.
Однажды с наступлением сумерек, когда солнце уже скрылось за рифовой грядой в морской пучине и небо заиграло бесчисленной звёздной россыпью, издалека начал доноситься рык пумы, и я явно услышал необычную интонацию в её криках, более жалобную что ли. Конечно не ответить ей я не мог, и быстро взбежав на пригорок по тропинке, я закричал, что есть мочи на только одной ей «понятном языке». Ответа пришлось ждать недолго, звериный рёв принял оттенки раздражения, и я тут же прокричал, приложив ладони к губам, да так сильно, что аж запершило в горле, длинный примирительный свой призыв к ней. На такой ноте наш звериный «разговор» обычно всякий раз завершался и нынешняя вечерняя перекличка не стала исключением. Постояв ещё некоторое время, пережидая пока утихомирятся встревоженные моим криком сонные ара, довольный возвратился в своё убежище. Я отдавал себе отчет, что такие «контакты» могут привести к непредсказуемым последствиям, и чтобы обезопаситься от нападения растревоженного зверя, хотя это и было маловероятно, я всю ночь старался поддерживать огонь в очаге и запер дверь на засов. Засыпая твердо решил, что завтра непременно пройдусь по лагуне на плотике к месту её предполагаемого обитания, во всяком случае туда, где я видел её в прошлый раз, а заодно и порыбачить. Моей извечной мечтой было загарпунить золотистого каранкса, которого, впрочем, на мелководье здешней лагуны вряд ли встретишь, зато косяки ставриды, привлекаемые теплыми водами, попадаются сплошь и рядом, но для их ловли нужна сеть, а вот тунцы, гоняющиеся за косяками, потеряв бдительность во время своего жора, стали бы для меня подходящей добычей.
День с самого утра выдался чудесным, не откладывая на потом сборы, я отправился к нижнему гроту, и выволок из него легкий самодельный плотик, больше смахивающий на уродливый катамаран, вышел к середине лагуны на веслах а там поднял парус. Ночной бриз, пока ещё еле уловимый, лениво прополоскал полотнище паруса, затем задул сильнее и мой плотик резво двинулся вперёд, идя бейдевиндом левого галса. Обогнув остров, вошел в зону левентик, и чтобы меня не снесло назад прямо на рифы я опустил парус, поскольку толку от него не было никакого и взялся за вёсла. Ночной бриз начал выдыхаться, волны заметно уменьшились и я решил прибиваться поближе к берегу, где они меньше и легче грести. Через полчаса я изрядно устал и тут, о Пресвятая Дева Мария, я уловил лёгкий ветер в спину едва миновал северный мыс острова! Мой парус тут же стал в полный бакштаг правого галса и плотик стрелой понесло к намеченному месту. Надо будет взять на заметку, когда ночной бриз сменяется дневным, раньше мне это было как-то безразлично, а находясь в море эти знания могут пригодиться. И вот я у цели, прямо из воды выступает скала, уходящая горным кряжем прямо в глубь острова, где её поглощают заросли буйной тропической растительности. Именно здесь я и засёк эту грациозную пуму, огибая остров с наружной стороны рифов на «Нереиде», это случилось в первую четверть растущей Тридцать Восьмой Луны. Тогда она сидела в тени этой скалы и занималась своим туалетом, умывалась лапами, тщательно вылизывая их, как обычно делают домашние кошки, закусив пойманной мышкой. Расстояние до берега я определил около двух стадий, не думаю, что она меня не увидела, но тем не менее и дальше спокойно занималась своим делом. Приложив ладони ко рту я, имитируя её крики, прорычал что есть мочи. Пума лениво обернулась в мою сторону как бы выражая своё недовольство, что ей помешали, и не спеша скрылась под сенью пальм и исчезла в зарослях диких кустарников. Хотя и было далеко но я обратил внимание на её светло коричневую с желтоватым оттенком холёную и лоснящуюся шерсть, которая появляется у зверей от хорошей и сытой жизни. Сейчас же я внимательно оглядел пустынный берег и прислушался к царившей здесь тишине, не принимая в расчёт крики серебристых чаек, вечно занятых рыбной ловлей. Подгребаю чуть ли не к самому берегу. Здесь он каменистый в отличие от моего южного сплошь песчаного и это даже к лучшему. Вода чистейшая, глядя вниз видишь дно, и её просто не замечаешь, это неожиданно, на моей стороне острова из-за песка вода хоть и чистая, но не настолько прозрачная. Я увидел прямо на берегу большой валун и приспособил его под швартовочную тумбу. Теперь можно будет спокойно оставлять плотик не опасаясь, что его отнесёт в лагуну или, что ещё хуже выбросит волной на берег, хотя в такой заводи и волн то не бывает.
Первым делом, ступив на чужую территорию, я изготовился к защите от возможного нападения пумы и зарядил арбалет. Тут надо быть начеку, но и крайне важно обозначить своё присутствие здесь, чтобы зверь не запаниковал. Подражая пуме, как уже хорошо научился это делать, я два раза мягко, но и в то же время громко, чтобы меня услышали, рыкнул. В ответ лениво отозвались лишь редкие голоса вездесущих ара. Я еще раз повторил своё «приглашение к разговору» с пумой, прокричав более настойчиво и громче протяжным жалобным рычаньем и стал прислушиваться к лесным звукам. И мне вроде показалось, что из чащи донеслось тихое мяуканье дикой кошки. Наверняка она услышала меня и думаю увидела того, кто с ней всё это время «разговаривал». На большее я не надеялся, и потому завершил «свидание» спокойным протяжным рычанием, а чтобы показать, что ей нечего опасаться меня, свободно прошелся вдоль берега безоружным, оставив арбалет возле плотика. Долго я всматривался в сторону леса, ища там хоть малейшие признаки движения, но тщетно. Осмелев я подошел к ближайшему манговому дереву и набрал несколько спелых сочных плодов, аромат брожения разносился под деревом, привлекая насекомых и разноцветных птичек, которых я не видел на моей стороне. Это и неудивительно, ибо там все плоды подчистую подъедали свинки, а здесь они не водились. Сильно я старался не шуметь и направился к своему плотику. Раз попугаи молчат, то пума видно залегла глубоко в чащобах и отдыхает от ночной охоты и надеяться на то что она выйдет из леса было бесполезно, по обыкновению я не смог отказать себе в удовольствии искупаться в более прохладной, чем на моём песчаном пляже воде, и затем отчалил от берега. Рыбалка не задалась с самого начала, косяки ставриды быстро уходили от моего плотика, видно принимая его за охотящихся на них тунцов. Правда четыре ставридины всё-таки запрыгнули на плотик сами, спасаясь от зубастых хищников, а вот пустить в ход свой гарпун не пришлось ни разу и я вернулся домой, не солоно хлебавши, с таким мизерным «уловом». Я сразу же зажарил их себе на ужин на плоском камне, который служил мне вместо сковороды, едва разогрелся очаг. К королевскому столу к рыбе на «сковороду» я набросал безо всякого разбору кусочки бананов, ломтики ананасов, очищенные дольки авокадо, мякоть папайи, чомпу и прочие произрастания острова Магуа и сдобрил их кокосовым и маисовым маслом. Все эти «вкусности» плодоносились рядом с гротом, ютясь у подножия утёса, так что не требовалось далеко за ними ходить. И как венец моего «кулинарного творчества» к этому блюду на стол добавился кувшин самодельного вина, правда с не совсем изысканным ароматом (отцеженный хмельной сок забродивших манго и ананасов)! Несмотря на то, что я любил иногда побаловать себя необычными блюдами, рецепты которых брал из своей головы, при этом гурманом себя никогда не считал и в повседневной еде был неприхотлив. Просто следуя своему девизу, я чем мог радовал себя в этой жизни!
…

LXXV (75). Упражняясь в управлении «Нереидой» я понимал, что в тихую и маловетреную погоду идти под двумя парусами не составляло особого труда, но стоило появиться большим волнам при сильном ветре, когда пассат будет стараться бросить мой челнок на рифы, а чтобы выйти к исходной точке, надо отойти от острова на расстояние около трёх миль и нужно обязательно преодолеть этот ветер и волны, что будет не так просто сделать, тут я могу не справиться с управлением челноком. Поэтому чтобы утопить сундук нужно действовать наверняка и идти под одним гротом, в открытом море при сильном ветре его проще убрать и стать в дрейф, обеспечив свободу маневра а то и собраться с мыслями. Я пару раз под парусами обходил остров, когда море было спокойным и чистая вода позволяла просматривать дно на безопасную глубину, когда вероятность напороться на рифы была минимальна, наблюдая в какое время дня местный бриз «передует» налетевший тропический пассат в открытом море, и всё равно ощущал неловкость при двухпарусном ходе. А вдруг вмешается Дьявол, заподозрив неладное? Пока всё было спокойно, но я определенно чувствовал, что он иногда посещал мой остров не подавая никаких признаков своего присутствия, видимо для тайного наблюдения за моими действиями. Но я мог осязать его даже на расстоянии всеми фибрами своей души, а наипаче кожи, лишенной всякой одежды, могущей приглушить это чувство, но тоже не подавал виду, что знаю о его присутствии и отмечал такие дни, делая приписки на карте. Чтобы отвести от себя его возможные подозрения, на всякий случай я начинал чаще выходить подальше в море под одним гротом, якобы на ловлю рыбы именно в такие дни, надеясь что мой патрон вдруг выдаст себя и нашлёт небольшую бурю чтобы помешать моим «забавам». Но в открытом море я легко управлялся с сильными порывами ветра, приспускал грот и, управляя гиком, научился брать нужный угол к ветру и всегда возвращался в хорошем настроении. Более одного дня он не задерживался на острове и исчезал. Но зато я приметил одну закономерность: перед его прибытием меня почти всегда начинал прошибать лёгкий озноб, я догадывался, что это Миазма, чтобы отвлечь или усыпить бдительность, насылала на меня всякую нечисть и нежить, от действия которой можно избавиться только молитвой и омовением святой водой, что я и делал и брал это себе на заметку.
Но однажды, к концу Сто Девятой Луны, Дьявол посетил остров (о чем я уже знал, благодаря козням Миазмы) и начал тут проявлять своё не очень сильное я бы сказал, показное недовольство, судя по силе урагана пронесшегося над Магуа, не причинившего мне сколько-нибудь серьёзных неудобств. Я припал к Святому Распятию и усердно молился о даровании всех благ и здоровья не только мне но и тем, которых буря застала в пути а наипаче находящимся в море (я думал прежде всего о Бьюветте). В этот момент я начал ощущать его горячее дыхание прямо за спиной, и ожидал, что он скажет с какой целью явился ко мне в гости, ибо в прошлый раз мы расстались не очень хорошо, когда я отказался открыть его сундук. Но я не стал заострять на этом внимание и миролюбиво произнёс:
- О мой Господин, я рад, что ты вспомнил о Страже своего сундука и посетил его в трудный момент, как я надеюсь с приятными известиями.
- Я доволен твоей службой, и цел ли мой сундук? Надёжно ли ты его прячешь?
- Ты сомневаешься? Если ты позволишь мне расправиться с одной особой, которая проявляет к ценностям сундука повышенный интерес, то я выполню свою миссию!
- Эта особа не проявляет к сундуку ни малейшего интереса, тебе это показалось. Если ты говоришь о моей верной спутнице, которая только заботится о тебе, так ты ей ничем не навредишь. Будь спокоен.
- Хорошо, я спокоен, мой Господин.
- Мне просто неудобно, сын мой (при этих словах, обращённых в мой адрес, меня сильно покоробило, и я аж побагровел от негодования), что ты сколько лет служишь мне верой и правдой и не получил за это никакого вознаграждения. При этом все богатства мира находятся в твоих руках, стоит только захотеть и они – твои! Чего только не пожелаешь станет тебе достойной наградой: золото и драгоценные камни, купайся в них, они этого ждут! Если захочешь, сама Лилит станет тебе верной спутницей на этом острове!
- Ага, родит от меня демонов, а затем высосет все мои жизненные соки. Отличная награда за верную службу. Я тронут твоей щедростью.
- Её отношение к тебе будет зависеть только от тебя, зато в любви ей нет равных и ты познаешь райские наслаждения, которых ещё никто не испытывал, - речь его была настолько благозвучна и льстива, что буквально изливалась елеем на мою голову, при этом он сверх меры всячески расхваливал меня и превозносил мои поступки в качестве Стража, напоминая что был не слишком щедр на похвалу за моё усердие. Он пытался усыпить мою бдительность перед тем как высказать причину своего появления здесь.
Я же в свою очередь понимал, его речь не столько льстива, сколько насквозь лжива, и я никоим образом не должен поддаться на его уговоры.
- Что хочет от меня мой Господин и что за нужда привела тебя ко мне, неужели ты всё-таки решился открыть мне своё истинное дьявольское лицо? Я весь во внимании!
Я понял, что попал в точку и, вместо ответа меня окутал леденящий холод его разочарования, и от установившейся в гроте мертвой тишины зазвенело в ушах. Очаг погас, догорала лишь свеча, но её ровного пламени хватало лишь чтобы осветить серебряное Распятие. Сейчас же, Господь стал свидетелем моего искушения дьяволом, как некогда и он Сам был искушаем в пустыне сатаной. Чтобы окончательно не замерзнуть, мне пришлось плотно укутаться в плед, и развести огонь в очаге. Дьявол не добившись от меня вразумительного согласия на непонятно что, бушуя от негодования, исчез и покинул остров, ибо я тут же перестал осязать его. «Всё, медлить больше нельзя, от Сундука надо избавляться как можно скорее, иначе будет поздно, вдруг он захочет его забрать и пришлёт за ним какой-нибудь кораблик, только как он это сможет провернуть? Его ведь никто не видит и не слышит кроме меня, да и сам Сундук находится здесь». С такой мыслью я, как только согрелся, ещё раз перепроверил курс к месту затопления и в голове прокрутил все действия по управлению челноком. Но как-то неуютно я себя почувствовал после посещения моего жилища Дьяволом. «Переохладился, что ли? А может это колдовские чары на меня так подействовали?» - Все мои планы на ближайшие дни, чтобы утопить сундук, накрылись медным тазом. Уже утром я не смог подняться с постели хотя ни горячки ни озноба я не чувствовал. Взгляд блуждал по тёмным закоулкам грота и первое время я не понимал где я, и что со мной происходит.
Ни с того ни с сего вдруг недуг сковал меня по рукам и ногам и два дня я пролежал словно разбитый параличом. Лишь к вечеру в голове наступило некоторое прояснение и я вспомнил всё, что произошло со мной накануне. Тяжелый взгляд беспомощно скользнул по Святому Распятию, губы почти беззвучно прошептали Трисвятое и я с трудом осенил себя крестным знамением. Закрыв глаза я начал тихо молиться «Боже мой, Боже мой, почему Ты меня оставил? Почему остаешься вдали, когда взываю о помощи? Бог мой, я взываю днем – Ты не внемлешь, ночью – и нет мне успокоения…». Словно внемля молитве сердце забилось спокойнее и я уснул. Утро выдалось не таким тихим, как обычно бывало в последнее время, а ветреное и грозовое, но почувствовал я себя намного лучше. Преклонив колени перед Распятием, произнёс заклинание: «Благословен будь свет дневной, Благословен будь крест святой!» и утреннюю молитву, как услышал через распахнувшуюся от ветра дверь шум начавшегося проливного дождя и удар молнии рассёк полутьму моего унылого грота - что-то я давно не зажигал свечу Спасителю, промелькнуло в голове, и от этой мысли стало радостнее на душе. Пламя свечи горело ровно, сразу же привнеся благостные чувства в мою мятущуюся душу, и тут внезапно произошло озарение: в голове ясно прозвучали слова моего духовника «Это дьявольское отродье изгоняется только огнём и молитвой!» Я понял, что всё это есть не что иное как наваждение, если и не самого дьявола, так его зловредной извечной спутницы, потворствующей здесь нечисти. Она проникла в моё жилище вместе с Дьяволом и теперь распоряжается тут. Если эта мразь поселилась в моём гроте и во всём пакостит, то мне сразу всё стало ясно: и откуда у меня все эти неожиданные хвори и отчего в последнее время на меня навалилось столько неудач и бед. Я решительно взял свечу в левую руку, распевая ослабевшим голосом «Отче Наш», начал обходить все закоулки своего жилища. Те места, в которых пламя начинало коптеть и плясать я трижды крестил его свечою, пока пляска (святого пламени свечи) не прекращалась и она переставала коптеть, я двигался дальше. Огонь свечи явно указал на два угла моего грота, которые стали прибежищем для нечистой силы, я их молитвенно окрестил, покропил святою водой и нарисовал кресты белой глиной, таким же (Святым) крестом, только большего размера я обезопасил от проникновения нечистой силы внутрь и входную дверь грота. Так, огнём и молитвой нечисть была изгнана вон из моего жилища и теперь, чем более усердней я молился, прося Богородицу о заступничестве перед Спасителем, тем быстрее возвращалась прежняя сила в ослабевшее тело, которое укреплялось и духовно. Я же окончательно уверовал в силу молитвы и крестного знамения перед Святым Распятием. Впредь, покидая своё жилище я, как ревностный христианин преображался: снимал (языческое) опоясание и надевал подобающие одежды, окропляя их святой водою, для защиты от посягательств всякой нечисти, которой тут развелось в последнее время слишком много.
После этого в море в течение недели я больше не выходил, считая себя уже достаточно опытным для выполнения своей тайной миссии а за это время решил набраться сил. Разобрав парусную оснастку челнока и завалив мачту только так я и смог зайти внутрь грота на веслах. Затащил «Нереиду» на песчаный берег, зацепив лебедкой за корму настолько далеко, чтобы было удобно погрузить свой груз и стал ждать подходящего момента. Когда время пришло я занялся делом: прикрепил к подготовленному кормовому настилу ялика две балясины соединив их поперечной балкой с блочком, и с помощью лебедки поставил на катки настила Сундук Дьявола, стараясь не прикасаться к нему, привязал к проушине его кожаной оторочки сумку с сопроводительными документами и ключами от замков, предварительно ещё раз проверив, дабы ничего не осталось мне на память от Дьявола, но всё ушло ко дну вместе с его сундуком, затем надежно прикрыл всё это парусиной. Чтобы не возникли помехи для гика при управлении парусом с кормы все лишние предметы я заблаговременно убрал и той же лебедкой вытянул «Нереиду» на чистую воду поближе к выходу из грота. Мачту и парусное снаряжения я подготовил заранее под завтрашнюю установку и они лежали тут же на песке. Все приготовления были завершены, для полного спокойствия я привязал челнок двумя концами к забитым колышкам, и помолившись поднялся по узкому проходу в верхний грот. Под вечер, взобравшись почти на вершину утёса, чтобы угадать какой силы будет ночной бриз завтра, чтобы напоследок определиться с парусами, и не придумал ничего лучшего как согласиться, что будет правильнее для безопасности ялика, если установить стаксель свернутым и завязанным, как твёрдо решил заранее. Напрочь отказаться от установки этого паруса нельзя из-за опасения, что челнок будет просто опрокинут сильным ветром поскольку мачта с одним гротом без носового штага не выдержит нагрузки. Про завтрашнюю неудачу мне даже думать не хотелось, но исключительная важность миссии сильно давила на моё сознание и волнение, аж до появления дрожи в коленках, нарастало с каждой минутой. Когда я спустился в грот, решение пришло окончательное и «верное»: надо откупорить бутылку рома и сделать пару хороших глотков ибо без этого мне никак не удастся перебороть своё переживание и лишь опосля, с лёгкой головой и со спокойной душой я уснул.
Но с самого утра на остров опустился такой плотный туман, что нечего было и думать, чтобы выйти в море, а тем более осуществить задуманное. До самого полудня стояла безветренная, жаркая погода, а ближе к вечеру как-то незаметно небо нахмурилось и солнце вообще перестало проглядываться, так что эту часть дня я провел в гамаке. На мою беду в ловушку попалась голосистая свинка, над островом разносился такой поросячий визг, что пришлось срочно идти её освобождать, иначе покоя мне не видать. На всякий случай взял копье и двинулся в путь. Неторопливого ходу туда было с полчаса да назад столько же, хоть нагуляю аппетит, а то за сегодняшний день палец о палец не ударил. Загон-ловушку для свиней я смастерил уже давно и он являлся для меня своеобразной палочкой-выручалочкой и на свиней я больше не охотился чтобы выслеживать или гоняться за ними, теперь они сами «приглашали себя к столу» только приди и возьми. На данный момент нужды в сале и мясе у меня не было, так что эта полненькая свинка не должна была попасть в ловушку, из-за моей нерадивости в прошлое посещение не была поставлена защелка на самой двери. Теперь же она захлопнулась и паця оказалась в западне, так что пришлось её выпускать на волю. С довольным хрюканьем она тут же присоединилась к своему стаду, а я отправился обратно. Уже на подходе к своему жилищу начался мелкий моросящий, но очень противный дождь, испортивший всё настроение, так что пришлось из ускоренного шага перейти на бег, и когда подошло время ужина разыгрался зверский аппетит и я начал уминать всё из плодов и фруктов что попадалось под руку, запивая вином, с нетерпением ожидая пока разогреются свиные ребрышки и моё любимое лакомство копченые гусиные потрошки. Удивительные метаморфозы происходят в организме по мере того, как пустой желудок путем насыщения превращает его из свирепого зверя, готового на всё на вполне довольную собой умиротворенную особь, верхом блаженства для которой станет крепкий сон. Так и мне тоже ничего не оставалось как после плотного и вкусного ужина улечься спать. Это ли не блаженство в самом низменном его понимании?
Дождь моросил и весь следующий день, а распогодилось только на третьи сутки, но чтобы выйти в море я выждал еще пару дней, пока не сообразил, что моё рвение утопить сундук немедленно, малость поостыло, и ничего страшного не случится, если это можно будет сделать немного позже, но и надолго нельзя затягивать, а то вдруг Дьявол опомнится и возьмёт Сундук под свою опеку. Но себя не обманешь, причина моей нерешительности совсем не в погоде, а в том, что я поддался внутреннему мандражу из-за своей бессмертности. И как бы не хотелось оставлять всё так как прежде, но всё же надо будет преодолевать такое внутреннее состояние, даже если и придётся «брать себя на слабо»!

LXXVI (76). В душевных треволнениях прошло ещё некоторое время, и вот наступила полная фаза Сто Десятой Луны когда я наконец-то решился потопить Сундук Дьявола. Приготовления к этому были давным-давно сделаны, так что едва всё живое на острове начало просыпаться, я был уже на ногах и вывел челнок из грота на веслах, причем он так резво разогнался, что пришлось его затабанить. Установка самой мачты с оснасткой не заняла много времени, и солнце ещё не выглянуло из-за верхушки северного утёса когда я, поймав ночной бриз, полным бакштагом левого галса уже выходил из лагуны. Открытое море встретило меня приятной свежестью и некоторую часть пути мне пришлось лавировать на ветру из-за усилившегося дневного бриза. Обогнув рифовую гряду, скрывшуюся с левой стороны в волнах, отдалился от острова на расстояние свыше пяти миль на север, причем все время шел правым галсом по курсу галфвинда, но уже благодаря налетевшему пассату. Погода настолько благоприятствовала, что я удивился насколько мои ожидаемые опасения и страхи были надуманными: флюгер на мачте указывал на двухбалльный ветер, волны высотой не выше полуметра – морская обстановка просто песня! И тут меня словно бес попутал, с языка вдруг сорвался куплет из пиратской песни, которая как казалось была уже совершенно мною забыта: «Семнадцать человек на сундук мертвеца, Йо-хо-хо и бутылка рома! Пей, и дьявол доведёт до конца...» Тьфу-тьфу, как всё это не ко времени – начал укорять я себя, ударяя ладонью по нашкодившим губам. Но помолившись, нарочито громко, во всеуслышание произнёс и трижды перекрестился: «Господи, прости! Господи помоги!» Наконец, я посчитал что «Нереида» доставила груз в намеченную точку моего маршрута, парус тотчас был убран и настало время заняться Сундуком Дьявола. Я надеялся, что сам процесс с его утоплением должен произойти быстро и пройдёт без сучка и задоринки.
Однако, несмотря на бравурные ожидания, с сундуком не заладилось с того самого момента, когда сбросив с него покрывало, я собрался вытянуть стопор из уключины, чтобы разблокировать катки, и по замыслу сундук должен был сам скатиться под уклоном в воду. Но этого не произошло, деревянный стопор оказался треснутым по всей длине и я сперва никак не мог вытащить его сразу, пришлось извлекать по частям. Держа в руках эти щепки понял, что тут была полностью моя вина, на дереве был виден глубокий след от лебедочного троса, тащившего челнок за кормовую часть на берег ещё в гроте. Я опешил от такой нерасторопности, но внимательно присмотревшись понял вины моей в том нет, оказалось что кронштейны для захвата были изначально установлены неправильно. Но все равно я должен был на месте проверить всю конструкцию сам, а не довериться такелажникам «Посейдона», но сокрушаться теперь по этому поводу поздно. Наконец всё было готово, но и тогда Сундук Дьявола не сдвинулся с места: свободный конец покрывала затянуло под катки, этого я предусмотреть уж никак не мог и крепко выругался с досады.
- Что за чертовщина! Какой злой рок преследует меня с этим трижды проклятым сундуком, что даже избавиться от него не могу!
Я поднапрягся и с силой выдернул покрывало из-под катков, при этом один из них выскочил из паза и сундук остановился, едва докатившись до середины помоста, а там его развернуло поперёк. Мое терпение было на пределе, хоть плачь. Веслом я подкантовал его и, с усилием и не без Божьей помощи наконец спихнул им сундук в море с кормы «Нереиды». Тысячеголосый стон эхом разнёсся над морем с такой невероятной силой, как только сундук прямо-таки булькнул в воду, окатив меня солеными брызгами с ног до головы, поскольку я уже стоял свесившись с борта, держась за поручни лишь одной рукой и смотрел с удивлением, на то как тяжелый сундук замер на поверхности и не спешил погружаться в пучину. «Ну же, иди на дно дьявольское наваждение, сколько мне тебя ещё терпеть! Да, Бернардино де Тапиа, видно ты перестарался, наложив такое сильное проклятие на сундук, что даже море не желает заключать его в свои объятия!» Происходило что-то невероятное, чему я, казалось привыкший ко всему, не мог найти объяснения: я смотрел на круги по воде, которые начали растекаться от сундука в разные стороны сначала небольшими волнами, но расходясь дальше становились всё больше и выше пока не превращались в мощные водяные валы, на которых уже и «Нереиду» стало раскачивать все сильнее и сильнее. На ум пришло сравнение этих расходящихся кругов от непотопляемого сундука, причем различной высоты с моими прошедшими годами, которые я растратил впустую на чёрт знает что, так по-разному прожитыми, как и эти мимолётные круги, а ведь в этих кругах промелькнула вся моя жизнь! Перебравшись через помост, я наклонился к сундуку, слегка покачивающемуся на воде, но дотянуться к нему рукой не смог, мешала качка, тогда я попытался оттолкнуть его веслом, но сундук не поддавался и оставался на месте, как привороженный, зато челнок сам оттолкнулся от него и отошел немного дальше, я же, сделав упор на весло, уронил его в воду. «Да что ж такое творится? Неужели и Дьявол так крепко держится за свой сундук, что никак не хочет с ним расстаться, или его действительно нельзя утопить?» Рассердился я не на шутку. Но было ли у меня в тот момент понимание, что надо побыстрее убираться прочь отсюда, а не глазеть на всю эту чертовщину! Наверное нет, ибо я продолжал тупо смотреть, держась одной рукой за ванту, и не мог отвести взгляд от Сундука Дьявола, который уже даже не раскачивался в центре внезапно возникшего под ним водоворота, порождающего всё новые и новые круги, а застыл, словно упокоился на каком-то твердом основании. Поднялся сильный ветер и начало штормить так что на гребнях волн появились барашки. И тут я не удержался, покачнулся и упал в воду, вернее я не сам упал, было такое ощущение, что меня с силой кто-то столкнул вниз. И тут же всего накрыло волной именно в тот момент, когда я уже было ухватился за борт своего челнока, но вынырнув из воды понял, что крепко держусь за ручку Сундука Дьявола, который в этот момент начал медленно погружаться в морскую пучину.
Моя рука словно прикипела к этой ручке, до которой я раньше никогда даже не притрагивался и никакие мои усилия, чтобы разжать ладонь и освободиться от мёртвой хватки сундука ни к чему не привели – о спасении нечего было даже думать и сделав последний глубокий вдох я с закрытыми глазами погрузился, увлекаемый дьявольским Сундуком, в холодную воду. Сознание ещё не покинуло меня, но я понял, что утонул ибо перестал чувствовать внутри себя дыхание жизни.
Сквозь закрытые веки я вдруг ощутил яркий свет, что ещё сильнее прижмурился но непроизвольно открыв глаза ужаснулся, столкнувшись лицом к лицу с самим Дьяволом! В состоянии оцепенения я пробыл некоторое время, пока снова не заработали мысли (промелькнувшие в голове, они лишь подтвердили слабую догадку, что я все-таки еще не утонул): может ли мой разум осмыслить случившееся? «Так вот ты какой, владыка потустороннего мира, я наконец-то увидел того, которому служил все эти годы, и которого всегда хотел увидеть! Немудрено, что заглянуть прямо в дьявольские глаза живому смертному никогда не доводилось: как можно такое вместить в себе простому человеку?» И действительно, описать его самого невозможно: он не принадлежит миру людей и смысловое качество любых моих слов к нему не применимо, суть вещей не выразить словами. Меня охватило странное состояние неопределенности и пока я мысленно подбирал слова, чтобы выразить это странное чувство, вдруг отчетливо понял: время остановилось или я перестал ощущать его в должной мере, поскольку дыхание жизни покинуло тело, хотя мысль продолжала работать четко и ясно. Пока я держусь за этот Дьявольский Сундук оно течет мимо, словно не замечая меня и я нахожусь, как бы в раздвоенном состоянии. Все мое естество сейчас абсолютно поглощено его хозяином и взгляд намертво прикован к нему, но блуждающие мысли никак не дают сосредоточиться. Дьявол, вернее явившаяся мне его ипостась: это пламя, и костёр, и расплавленный металл, и лёд, и день, и ночь, жар и холод, всё слилось воедино в его облике, но как это всё объяснить простыми словами. А что у него на голове если определить её так, рога или сияние дьявольского нимба, а может и вовсе огненная корона из расплавленного золота; всё это выглядит как огонь, раздувающийся на ветру, языки пламени лижут всё его тело, постоянно то изливаясь наружу, то прячась в нём! Бог ты мой! Его колеблющийся в воде лик - какое грубое уродство и какое утонченное изящество, от которого невозможно отвести взгляд, уживаются в этом отражении одновременно. И во всём этом жутком неправдоподобии, что не поддаётся никакому осмыслению из-за отсутствии совокупной и объединяющей идеи, всё же с трудом проглядывалось некое дьявольское начало. Уста его это лёд и пламень в первую очередь, ибо изливают из себя алмазы и рубины, а его раздвоенный язык, видимо и стал источником того стона, разнёсшегося тысячеголосым эхом в толще воды, что вырвавшись на поверхность разошелся вздыбленными кругами по воде. Мне стало понятно, что я, представший перед его обликом - ничто по сравнению с ним самим. Дьявольские глаза, это не то, что можно подумать, но именно они и притягивают к себе всё внимание, его взгляд, вернее огненные зрачки его сами по себе или испепеляют огнём или обдают ледяным душем (действие которых я испытывал на себе неоднократно раньше). Сейчас же они пронзали меня, как и всю толщу воды, насквозь и терялись где-то далеко в глубинах, и мысленно, ибо иное мне теперь было неподвластно, я вопросил: «Так жив я, или мёртв?». Я всё еще держусь за ручку сундука на давая ему идти ко дну, и делать это мне с каждой минутой становилось всё труднее, глубина на которой мы все остановились, судя по солнечным бликам на поверхности воды, метров десять – двадцать.
«Ты ни жив ни мертв, пока находишься в моей власти!» - Его ответ испепелил своей прямотой не только мой ум, он возбудил и привёл в дрожь всю толщу воды своим тысячеголосым эхом; находясь под водой я сполна ощутил это на себе – сила его власти словно разрывала меня на части и внезапно, все мое сопротивляющееся естество (вторя дьявольскому эху) выплеснуло из своих недр истошный вопль такой силы, что вероятно и сам Дьявол содрогнулся, при этом уши мои заложило и от дикого звона голова будто раскололась. Я понял, что мы будем разговаривать уже не посредством простых мыслей, как прежде - наше общение перешло на иной, высший необъяснимый уровень и я к этому был готов! «Ты всё хотел увидеть мой дьявольский облик? Так вот, любуйся теперь ибо таким как ты, простым смертным довелось увидеть меня воочию лишь один раз в свой предсмертный час и только через воду! И как он тебе, не жалеешь, что наконец увидел то, что мечтал?». «Я, мой господин, не могу сказать про твой облик ничего вразумительного, не подберу достойных слов для этого. Но если ты не обидишься, то скажу так: ты Ваал, Вулкан и Вельзевул в одном проявлении». От небольшого помутнения в мыслях я понял, что он расхохотался, поскольку его лицо менялось и в форме и в содержании, но все же оставалось таким же пылающим пламенем. «Ты смеёшься, тебе весело? А я не в силах более терпеть такую ношу на себе как твой сундук!», - почти взмолился я, находясь как бы в распятом состоянии: Дьявольский Сундук тянул меня за руку вниз, а Дьявольская энергия, посредством его взгляда притягивала к себе вторую. «А зачем ты цепляешься за него, как утопающий за соломинку, брось его он мне теперь уже не нужен! Ибо все вы человеки предали меня! Тот недоумок Карлос, отрёкшийся от власти, его скудоумная мамаша и ты довершил их подлость своим поступком! Нет мне больше веры в людях, весь ваш род - средоточие гнусности и мерзости, но я найду способ, как заставить ваш мир покориться мне!», - при этих словах Дьявол так разошелся, брызжа слюной во все стороны, что в подводном мире разразился невиданный доселе ураган, почти как на поверхности острова. Мне вдруг показалось что он не злится, а рыдает горькими слезами, так исказилось его лицо от горечи утраты провалившегося замысла, но как-то неправдоподобно прозвучали его слова: «А я всего лишь задумал сделать ваш мир добрее, уничтожив прежнее зло под Солнцем!» «Господин, а как же я?»
Взгляд Дьявола скользнул безразлично по мне, сузившиеся зрачки его огненных глаз, ещё мгновение назад метавшие молнии, как мне показалось сверкнули зеленоватым презрительным огнём. «Немногих, из числа тех кто служили мне в течении тысячелетий прежде и увидевших меня воочию, я возвращал к жизни, участь же остальных была незавидной, поскольку шли на корм акулам!» И он, схватив меня за волосы, как однажды некогда в бурю (при этом мои пальцы разжались и сундук стремительно пошел ко дну и исчез в темной морской пучине, и тут же сразу возобновился бег времени и я почувствовал в себе дыхание жизни, но тот глубокий вдох воздуха, который я задержал еще при погружении почти иссяк и я начал задыхаться), одним рывком выбросил меня из-под воды, как будто ему это ничего не стоило. Словно летучая рыбка, я взвился над морской поверхностью и прямо-таки залетел в свой челнок, наконец, когда уши отложило а звон пропал, я смог опять дышать глубоко и размеренно. Легкая дрожь разлилась по всему телу, и я полностью обессиленный лежал, размышляя о пережитом и не верил, что всё так благополучно завершилось, или мне всё это только показалось? Опершись на банку и молча глядя в небо я впервые за сегодня улыбнулся, крикливые чайки подлетали так близко, что казалось заглядывали мне прямо в глаза, и пока с одежд стекала вода, я всё никак не мог отдышаться, представляя какое это счастье просто жить и дышать!
Ветер усиливался, и море заиграло трёхбалльными волнами и лёгкий челнок мой перекатывался между их срывающимися гребнями, так что меня начинало укачивать. Я понял, отлёживаться дольше не было смысла, надо поднимать парус и ложиться на обратный курс, впрочем строго придерживаться моих азимутов теперь было не обязательно поскольку подводных камней здесь нет, а перед глазами стоял ориентир: в туманной дымке виднелись две вершины моего острова. Ветер, хоть тут сопутствовал мне, так что я стал в крутой бакштаг правым галсом, стараясь идти как можно круче к ветру. Помнится подойдя к месту сброса сундука в море, я произвел рифление грота на треть, боясь усиления ветра, сейчас же я так и продолжал идти с меньшей его площадью, мне так было спокойнее. Подойдя к Магуа на расстояние в полмили и обогнув северный его мыс, я перешел к фордевинду, опустил гик в самое нижнее положение на мачте, и парус заработал в полную силу. Примерно через час «Нереида» благополучно вошла в лагуну и я уже подумал, что моим мытарствам пришел конец. Но не тут-то было: вдруг челнок резко накренился на левый борт, слегка зачерпнув воды и кто-то невидимый, но довольно тяжелый запрыгнул в него, что тот едва не опрокинулся! Совершенно задёрганный и уставший я во время не обратил внимание на чувства осязания, которые сейчас явно указывали на присутствие Дьявола. «О, нет! Только не это!» - взмолился я про себя, вспомнив как с ужасом созерцал под водой его вселенский облик и алмазные истечения изо рта вместо слюны, но проявив недюжинную выдержку, напялил на себя подобие невинной улыбки.
- Ты думал, что я просто так прощу тебе такое неслыханное предательство и не потребую ничего взамен от тебя?
- О, мой господин, ты никак не угомонишься! Это предательство было предопределено самим Богом, ибо ничего в мире не делается без его благословения! Он сотворил этот мир, всё сущее - дело его рук, и ты, который изгнан за неподчинение ему от лица Бога, тоже его творение, так кто ты такой, чтобы бросить вызов Его Провидению и заменить Божественное начало в человеке на своё дьявольское? Ты можешь потребовать мою жизнь, так я ей уже и не дорожу, пожил на белом свете, дай Бог каждому, пора бы уже и на покой.
- А вот покоя я тебе и не дам! Твою душу будет разъедать червоточина одиночества, как вечная мука и незаживающая рана из-за несбывшихся мечтаний и надежд молодости и это будет пострашнее физических страданий от приближающихся болезней на старости лет и тогда смерть станет для тебя сущим избавлением!
- Да, мой господин, картину ты обрисовал мне радужную, но в отличие от тебя Господь, Спаситель мой, долготерпелив и милосерден к кающимся чадам своим, и он не даст мне покинуть этот мир без покаяния!
- Я тоже долготерпелив, но чувство милосердия мне незнакомо, осознавая человеческую зависть и жажду богатства, всё равно дождусь своего часа, а ты мне больше не нужен и знай: я тебя отпускаю и освобождаю от данной тобою клятвы! Совесть твоя чиста и отныне ты свободен! Ступай назад в свои годы! Но помни, мир однажды содрогнётся от содеянного собою же и никому тогда не будет спасения, едва рука человека коснётся сокровищ Дьявольского Сундука!
- А разве кто в мире, кроме нас двоих, знает эту тайну? Проклятый сундук покоится на большой глубине и в таком месте, что никому и голову не придёт искать здесь какие-то сокровища, так что забудь про кончину мира! Ты проиграл.
- А хочешь, мы заключим с тобой Договор, - сделал последнюю попытку Дьявол, - что этот сундук найдут, и человеческая рука всё-таки коснется этих сокровищ, ибо они, как и кровь истреблённых вами народов вопиет к Небу и требует отмщения! И тогда исполнятся все пророчества поверженного вами в прах Тараско!
- Никто не прикоснется к этим сокровищам, никогда! Ныне и присно, и во веки веков! Аминь! – заключил я, твёрдо настояв на своём. И только тогда Дьявол отошел от меня насовсем.
Первым делом, войдя в свое жилище, я помолился перед Святым Распятием, воздав хвалу Господу: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится...» И на этом завершились мои многолетние мытарства с Сундуком Дьявола, а душа наконец-то освободилась от оков служения ему. Странное дело, казалось бы я должен был радоваться этому, ведь свершилось то, о чем я мечтал все эти долгие годы, а вместо этого её переполнило чувство пустоты и досады и я понял: смысл всей моей жизни утерян, и в этот момент бодрящаяся дотоле плоть, как-то разом сникла под гнетом прожитых лет. Неимоверная усталость навалилась на меня с такой силой, что я с трудом добрался до постели и тут же впал в трехдневный беспробудный сон.

…

LXXX (80). Так заканчивалась первая седмица Сто Пятнадцатой Луны. Коварная болезнь, сразившая меня накануне, и не думала отступать, а только усугублялась. Жизненные силы, казалось окончательно покинули старческое тело и я перестал помышлять даже о самой еде не то, чтобы пойти на охоту или просто подышать свежим воздухом. Единственным моим занятием в эти дни оставалось поддерживать огонь в очаге и бесцельно валяться в постели, что, впрочем, тоже не доставляло большого удовольствия, поскольку застарелые раны давали о себе знать постоянными ноющими болями.
В один из дней, которым я уже перестал в последнее время вести счёт, во второй его половине неожиданно разразилась буря. Шквалы ветра один за другим налетали на остров то усиливаясь то ослабевая, небо заволокли белые облака, не предвещавшие ничего хорошего. Вскорости они потемнели, и начали изливаться на землю сильными дождевыми потоками. К летним ливням я давно привычен, но это было совсем другое – налетел настоящий ураган, обычно приносящий острову всевозможные бедствия. Хотя я находился в таком положении, что мне теперь было уже всё равно. Я подвинулся поближе к выходу и стал безучастно наблюдать за происходящим.
- Опять происки Дьявола, ох-хо-хо! Никак не уймётся, – внезапно промелькнула мысль, а чтобы её отогнать я трижды перекрестился и успокоился. Веки отяжелели, под звуки дождя и ветра меня начала одолевать лёгкая дремота, но я держался, чтобы не уснуть, как будто чего-то ожидал. И таки дождался своего. Всё блаженство момента как рукой сняло или, правильней сказать, смыло водой.
«Мигель Бартоломео! Я пришёл за тобой!» - Жуткое эхо разнесло чей-то леденящий Вздох над бушующим вовсю островом и глухо многократно отразилось от стен сухого каменного грота. Эхо глубоко отозвалось в моём сознании, парализуя всё естество. Я долго прислушивался: в себе ли я, не больное ли воображение разыгралось в ослабевшем теле и насылает подобные испытания? Но тут же подумалось, неужели это смерть моя наконец-то настигла и меня. Всему приходит конец, но готов ли я к такому? Вот, жаль только что нет рядом духовника де Луна. Не суждено ему нынче соборовать меня и дать последнее напутствие перед Главной Встречей в жизни, дабы я смог утишить чувства и смирить гордыню.
Но, измученная одиночеством Душа не приемлет страха, и Дух мой возроптал.
- Кто ты, что зовёшь меня к себе? Если ты сам Дьявол и пришёл оплакивать свой сундук или мстить за него, так нет его у меня! Отойди прочь, у тебя нет больше власти надо мною! Но если ты - Ангел небесный и тебя прислал сам Спаситель, дабы призвать меня на Суд Божий, я с величайшим наслаждением подчинюсь твоей воле! Дай мне Знак, - прохрипел я с трудом и, оставив своё лежбище дрожащей рукою истово осенил себя крестным знамением, обратившись в сторону Святого Распятия. Затем медленно опустился на колени и начал молиться, отбивая поклоны:
«Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего».
Внезапно ветер ворвался внутрь моего убежища и задул пламя очага, чего никогда ранее не случалось. Я понял, это и был затребованный мною Знак.
Тлеющие головешки быстро наполнили грот едким дымом и я на четвереньках выполз наружу, готовя себя к неизбежному. К моему удивлению здесь, на лужайке, ветер на какое-то время утих, и мне показалось, что листья и ветви векового палисандра вдруг зашелестели по-особому, и я отчётливо услышал исходящий из кроны дерева тот самый всеобъемлющий Голос:
«Я – Сущий! Я – Тот, Кто Был, Есть и Будет Вечно!»
Эти слова я принял с глубочайшим смирением и воздел руки к небу, готовясь провозгласить Осанну Всевышнему, но не выдержал такого чудовищного напряжения. Всё вдруг как-то поплыло в моих глазах и я впал в беспамятство. Пришёл в себя через некоторое время, всё ещё находясь под впечатлением услышанных слов Божественного Откровения.
По лицу струйками стекала дождевая вода, и смешивалась со скупыми капельками слёз. Это были слёзы счастья от внезапно нахлынувшего чувства полной душевной гармонии, и я так и продолжал глядеть в небо широко раскрытыми глазами, предчувствуя близкую и желанную развязку.
- Свершилось! Ты простил меня по величайшей милости Своей, мой Господин! Ты вспомнил меня, и я безмерно счастлив! – Только и смог проговорить я слабым голосом, затерявшемся в хаосе ураганных звуков.
Приподняться совершенно не было сил и я так и барахтался бы в грязи под проливным дождём, не обращая внимания на леденящий холод, проступавший изнутри насквозь промокшего тела, как вдруг, внутренний голос повелел мне встать. Заклякшие члены тела моего, которых я уже никак не чувствовал, вопреки ожиданиям сразу же повиновались этой воле и я смог встать.
- Ты не дашь мне умереть без исповеди и покаяния в полном одиночестве здесь, на этом райском уединённом и проклятом людьми острове! Я слышу: Ты зовёшь меня к себе. О, силы небесные, помогите мне пройти последний путь и исполнить своё предначертание!
Буря разыгралась не на шутку, порывы ветра иногда достигали такой силы, что готовы были сбить с ног любого, кто осмелился бы встать на его пути. Даже солнце не решалось выглядывать из-за тёмных грозовых туч, лишь стыдливо обозначив своё местоположение на небе. В самый разгар дня на землю опустились сумерки. Завертелось что-то невероятное. Наконец, не выдержав напора стихии где-то за спиной затрещала высокая пальма. Вырванная с корнями она, словно пушинка, была поднята вверх и брошена на камни утёса с такой силой, что её крепкий ствол разлетелся на мелкие щепки!
«Мигель Бартоломео, где ты? Покажись, Я хочу тебя видеть!» - Отчётливо услышал я приглушённый нечеловеческий Голос, который доносился до меня со всех сторон, среди жутких завываний ветра.
- Я здесь, мой Господин! Ты вспомнил про меня и, вот он я!
Силы мои при мысли о Спасителе будто удесятерились, так что я осмотрелся и двинулся навстречу Голосу, продолжавшего звать меня к себе. Шаги эти дались мне с превеликим трудом, но я смог их преодолеть. Грозовая молния ярким огненным столпом ударила всторчь, по левую от меня сторону, прямо в середину лагуны и рассыпалась по ближайшей округе снопами искр и раскатами грома.
Я на миг остановился у самого края пропасти, ветер с остервенением рвал на теле рубашку, струи дождя немилосердно хлестали по лицу, стихия словно пыталась удержать меня от безрассудного поступка. Но сердце уже было переполнено радостью от предстоящей Встречи и всё моё естество ликовало: ничто уже не сможет помешать мне соединиться с Ним. И тут, я впервые ощутил идущий глубоко изнутри Зов Плоти, подкреплённый состоянием полной телесной свободы и душевной окрылённости. Чувство, которому невозможно ничего противопоставить человеку уже представшему перед Лицем самого Бога! Оно полностью довлело надо мною и завладело всеми моими желаниями и поступками, я был в состоянии триединого блаженства – духа, души и тела.
«Мигель Бартоломео, Сын мой! Иди ко Мне!» - Таинственный всепроникающий Шепот, с уверенностью пересиливавший все звуки урагана: и вой ветра, и шум дождя, и рокот бушующих пенящихся морских валов, отчётливо донёсся теперь уже откуда-то снизу. Внезапно солнце на мгновение выглянуло из-за туч, но только лишь для того, чтобы я успел бросить взгляд с высоты обрыва на красоту и великолепие острова Магуа и безбрежность неспокойного бушующего океана вокруг него, как всё тут же опять укуталось в сумерки. И я, радуясь такому щедрому подарку, закричал во весь голос, насколько хватило у меня сил:
- Я иду к тебе, мой Господин! Я уже иду!
Приглушив собой бушующую стихию, откуда-то сверху пролилась вдохновенная музыка и сонм ангельских голосов слился воедино в божественном песнопении, придав ещё большую уверенность духу!
С лёгким сердцем и с блаженной улыбкой на лице, закрыв глаза, я с распростёртыми, словно крылья, руками делаю шаг вперёд в клокочущую пустоту бездны.

На этом, 10-го августа 1973 года, прерывается виртуальная связь с конкистадором и пиратом идальго Мигелем Д’Арройо, и о его дальнейшей судьбе мне ничего не известно.