Захаренко Анатолий. Стихи. (Нарокко, разведрота, 1972-1973).

24.07.2016 Опубликовал: Гаврилов Михаил В разделах:

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 14 | 15 | 16 | 17 | 19 | 20 | 21 | 24 | 26 | 28 | 31 | 33 | 35 | 36

Также перу автора принадлежит масштабная поэма про учебку:

"... чем попасть служить в Остер", части 1, 2, 3 и 4)

Анатолий Захаренко

От автора:
1. Пять месяцев учебки. Это стихотворение родилось в голове, почти сразу же, когда я узнал о том, что наша дальнейшая служба будет проходить на Кубе. Те наивные представления о Кубе навеяны сержантскими россказнями, потому именно они и были взяты за основу при его написании. В дальнейшем стихотворение вызывало лишь улыбку, но на тот момент всё это представлялось вполне серьёзным, так что, я думаю, оно имеет право на жизнь. А концовка стихотворения додумывалась: как бы это могло быть, когда служба наша на Кубе будет подходить уже к концу, хотя представления об этом, не то, что не было, но саму Кубу то, мы и в глаза ещё не видели!

2. Здравствуй, Куба! "Круиз" из Калининграда в Гавану на т/х "Надежда Крупская", несомненно, был одним из ярчайших эпизодов за всю мою службу. Наконец-то начали сбываться мои сокровенные детские мечты о морских путешествиях. Но едва ступив на палубу, меня охватили тревога за благополучный исход нашего океанического плавания. Преодолеть их помогла, как ни странно, морская болезнь - после "выздоровления" я уже вовсю наслаждался солнцем, морем и полной свободой, и две недели пролетели, как один удивительный день. Кстати это единственное стихотворение, которое нашло своего читателя в далёком 1983 году.

3. Из письма домой. Стихотворение написано ещё в учебке, но впервые отправлено моей девушке в письме с Кубы, когда мы помирились. Чтобы передать всю теплоту чувств при написании этого стихотворения, пришлось отойти от обычного для меня двустопного ямба, к трёхстопному стихотворному размеру - анапесту, и это себя оправдало. Стихотворение по признанию адресата получилось довольно милым.

4. Письмо домой в стихах написано любимой девушке (в оригинале раза в два длинее, личное пришлось выбросить). Я реально отправлял ей домой. Даже, помнится и не одно.

5. Цветок магнолии. Неизгладимые впечатления на меня произвело цветение магнолии. Эти деревья прямо нависали над проезжей частью гаванских улиц, когда ранним апрельским утром впервые нас везли в бригаду. Была пора цветения, её роскошные цветки всевозможных оттенков радовали глаз и одаривали нежным ароматом. Так нас встретила Куба накануне Первомайских праздников. Но очарование этим удивительным цветком на этом не закончилось, к счастью за штабом бригады в чащобе, под тенью огромного фикуса росла магнолия, у которой были нежные белые цветки с приятным ароматом.

7. Болтун – находка для шпиона! Сказано так, что и не оспоришь: "В мгновеньях жизнь заключена". Вот только, что ожидать от этих мгновений? Одно проходит не оставляя и следа, не то что воспоминаний, другое же остаётся в памяти на всю жизнь, особенно если ему посчастливилось быть отображённым в стихотворении. Случай с которым я хочу всех ознакомить, как раз к таковым и относится. Он произошёл 5 июня 1972 года, но помнится хорошо и сейчас.

8. Случай на политзанятиях. Одно из тех стихотворений, что стоят как бы особняком в моём сборнике, и не относятся по своему характеру и содержанию к вещам романтическим. Этот случай, действительно имел место. Хорошо запомнил, как замкомвзводом Федя Грожик вел громко счёт моим отжатиям от пола, и Бузиненко прекратил экзекуцию, не доведя её и до половины. Судя по той атмосфере, царившей в классе, всеми и мной в том числе, всё это было воспринято, как безобидная шутка..

9. А помнишь? Друг. Стихотворение появилось легко, но, в силу некоторого скептицизма одного моего сослуживца, я не решился или не захотел озвучить его своему собеседнику по стихотворению и спрятал. Но в мире нет ничего тайного, что не стало бы явным, и всё таки я прочитал его своему другу и брату Шуре Батурину только вчера, глядя в глаза, пусть и по скайпу. Теперь же считаю, что имею моральное право выставить его здесь на Кубаносе для более широкого ознакомления.

10. Солдатские будни. История этого стихотворения такова: в середине лета 1972 года в бригаде несколько дней подряд объявлялись тренировочные тревоги. Помнится, они порядком поднадоели всем нам и, что интересно, офицерам тоже. И, как апофеоз этого тренировочного процесса - имитация ядерного взрыва: то ли над Гаваной, то ли ещё где-то. Место эпицентра не вспоминается, но бригада находилась в зоне поражения. Это стихотворение относится именно к этому периоду.

11. На Кубе. Так получилось, что июнь 72 года оказался у меня самым плодотворным в поэтическом отношении. Примерно месяц мы обвыкались и со службой, и с окружающим нас необычным миром, имя которому - Куба и ходили, что называется, с раскрытыми ртами. Потом само-собою началось писаться: и в голове родились "творческие задумки", которые реализовывались в течении всей моей службы.
Так и родилось небольшое ностальгическое стихотворение "На Кубе", которое определило наше поведение и отношение к службе на "острове Свободы" на ближайшее будущее. Со временем, конечно я поостыл маленько, "поэзия" отошла на второй план после службы, и всё вошло в обычную колею.

14. Куба - Это небольшое стихотворение является для меня самым дорогим и любимым. Это единственное стихотворение, которое я прочитал всему взводу, правда автора не указал, и только три человека знали имя настоящего автора. Это случилось на ночных занятиях в бригаде на стрельбище. Помнится, там был своего рода класс-павильон. Мы отработали упражнение, разместились на отдых в классе, а поскольку время ещё было, то мы с позволения Т.Н. Бузиненка расслабились и пошли анекдоты, прибаутки и всяческие истории. Когда дошла очередь до меня - я начал читать стихотворение: это был Экспромт, а попросту говоря Чистая Авантюра, ибо у меня был готов только первый куплет и я не знал, что выдам дальше и слова вылетали сами собой, так, что в конце концов получилось стихотворение. Я был поражён такой способностью мозга. Стихотворение всем очень понравилось. Было такое!

15. Тебе слабо служить на Кубе? (Письмо другу) - Я попросил своего друга приехать ко мне перед самой отправкой на Кубу в Калининград, служить ему оставалось всего месяц, чтобы передать ему кое-какие предметы и вещи домой. Он, как и я, не имели абсолютно никакого реального представления о службе на Кубе, поэтому естественным было сравнить службу там с пребыванием на курорте. Это стихотворение было написано через два с половиной месяца после нашей встречи. К тому времени он уже был дома, а я только начинал входить во вкус кубинской службы. Его давно уже нет с нами, и стихотворение является, как бы напоминанием о человеке.

16. В Канделярии - Два раза пришлось побывать мне в Канделярии в дождливый период - летом. Воспоминания о тех днях не из приятных, в такое время делать там нечего, но служба есть служба.

17. Утро - Иногда оно проходит как "Утро у касы комбрига". Собственно его и стихотворением назвать можно чисто условно, это так, своего рода - ноктюрн, удачная зарисовка. Я написал его сразу, после смены, едва прийдя в караульное помещение.
Это было на посту в Нарокко. Пост выставлялся только в ночное время для охраны кас наших грандегэфов, и ещё некоторых административных или хозяйственных помещений.
Уже рассвело, по высокому и чистому небу просияли незабываемые лучи-радианты, и взошло Солнце. Откуда не возьмись, появилась небольшая шумная ватага местных ребятишек лет семи - девяти. Обступили меня со всех сторон, каждый норовит с тобой поздороваться по взрослому с рукопожатием, лопочут чего-то, друг друга перебивают. Начали знакомиться. Один показывает на себя - Карлос! Другой - Хуанито, пришлось и мне представиться - Толя, говорю. Милитаре? - спрашивают. Милитаре!- киваю им. Вива Толо милитаре! - разом загалдели все мальчишки на прощание. Я тоже им вслед произнёс: Вива ля амистад собьетико - кубана!
Вот такая произошла мимолётная встреча. А вспоминается она всегда, когда я смотрю на это стихотворение..

19. Мечта или Грёзы детства - В редкие свободные минуты, сидя на берегу, я смотрел на море и мои наивные и хрупкие детские мечты, навеянные книгами А. Грина, воплотились в лёгкое и воздушное стихотворение. Да, стихотворение не о службе, но написано оно на Кубе, где я впервые в жизни встретился по-настоящему с морем.

20. Кубинские рóсы - В этом стихотворении заключена вся суть службы в общевойсковой разведке. Воспетая в скупых строчках былая трудность, важность и романтика наших "будничных ночных похождений" на всех трёх этапах моей службы, сейчас воспринимается с особым трепетом и вызывает чувство ностальгической зависти от мысли, что этого "подвига" ты уже никогда не повторишь. И, если про кого-нибудь и говорили в ББО, что так можно и всю службу проспать, то это точно, не про нас! Именно поэтому сейчас, знакомя Вас со стихотворением "Кубинские росы" меня переполняет чувство радости и гордости: "А ведь было же всё это тогда, чёрт возьми - не зря мы полтора года топтали красную кубинскую землю, и полной грудью дышали её ароматным воздухом свободы!"

21. Какие нынче сны в солдата - Это стихотворение задумывалось мною, как подобие элегии, но потом как обычно бывает в армии замыслы меняются с каждым новым случаем. И он представился, когда я был дневальным по роте, будучи ещё молодым. Не секрет, что ночь создана солдату для сна, а когда тебе спать хочется, но на службе - нельзя, то привидеться может всё что угодно. Ну а для остальных - это возможность узнать, что же творилось в роте, предоставленной самой себе, после отбоя, когда постороннему туда вход уже воспрещён, но благодаря стихотворению, все смогут как бы поприсутствовать у тумбочки дневального.

24. До Приказа осталось 100 дней! - 100 дней до Приказа МО СССР об увольнении из Вооруженных Сил - этот день мы ожидали долго и готовились к нему тщательно, ибо он являлся своеобразным рубежом на службе для каждого солдата. Не упомянул я здесь лишь про сильнейший тропический ливень, но он прошёл быстро и для нашего призыва началась настоящая "фиеста", правда с трагическим концом. Но то, что сохранила память, всё же выделяет этот день, как один из счастливейших, за время всей моей службы на Кубе!

26. Это тропики! - Это стихотворение - как беглый взгляд на свою службу. Какою она виделась нам молодым солдатам? Не хотелось думать, что тут нас ожидает тяжёлый ратный труд, ведь нас окружала такая чудесная природа, просто сказка. Период становления нас, как настоящих разведчиков словно растворился во времени и пролетел незаметно, а разве можно определить, сколько было пролито пота за это самое время на ежедневных изнуряющих занятиях, но это стоило того!

28. По улицам шумным пройдясь - Почти в самом начале моей службы на Кубе родилось небольшое ностальгическое стихотворение, которое так и называлось "На Кубе". Мне стало интересно: а какие же чувства я буду испытывать в конце службы, чтобы непременно выразить и их в стихотворении. Я сделал себе заметку и даже ориентировочно назвал его "Прощание с Кубой". Каким-то непостижимым образом стихотворение "На Кубе" сразу же пошло гулять по бригаде, а свой замысел я всё-таки претворил в жизнь. Появилось стихотворение-близнец "По улицам шумным пройдясь". Два стихотворения с такими разными судьбами вернулись к автору после почти сорокалетнего забвения. Если первое известно очень многим кубашам, то второе все эти годы пылилось на чердаке родительского дома и видит свет впервые, так что судить о нём вам.

31. Народ Чили не победить! - Для людей моего призыва - 11 сентября 1973 года, не просто дата военного переворота Пиночета и чёрный день в сознании чилийского народа, но и наша глубокая рана, поскольку те события напрямую затронули всех, служивших в это время на Кубе. Случившееся почти рядом, помнится, великой тревогой и болью отозвалось тогда в наших сердцах.
Я горжусь тем, что это стихотворение явилось, если не самым первым ответом на те, далёкие сегодня, чилийские события , то уж наверняка - одним из первых, написанных в русскоязычной среде. Оно писалось прямо по живому в те самые черные сентябрьские дни, когда негодование наше зашкаливало. Под рукой имелся текст знаменитого гимна Сергио Ортеги "El Pueblo!" на испанском языке, мои познания в котором не позволяли перевести его полностью, хотя это и не требовалось. Пришлось поступить так: я выписал построчно знакомые мне слова, которые стали ключевыми в первой части стихотворения, и оно родилось как бы на одном дыхании.

33. Прощальная - Как-то случайно меня познакомили с очаровательной креолкой, проживавшей на окраине Алькисара. Было принято считать, что на Кубе всех девушек зовут Марта, но её звали Анетте-Луиза. Всю мою службу мы встречались, но было это крайне редко. Встречала она меня всегда очень тепло, и так же тепло и без тени сожаления провожала. Я думаю, что такие посещения у неё были при каждых стрельбах кого-то из бригады или Торренса. И таких ребят, как я, у неё было много, но меня это мало беспокоило.
Стихотворение это я написал как раз перед последним дембельским посещением Луизы, и подарил ей этот листок на память, когда мы прощались. Вдруг она неожиданно разрыдалась, и я утешал её, как мог. "Я повешу твоё стихотворение в своей спальне в рамке, как напоминание о днях, проведённых с тобою". Так мы и расстались на такой трогательной минорной ноте. А девушку эту я помню и сейчас!

35. Воспоминания о Кубе. Завтра дембель!!! я написал ночью накануне последнего дня моего пребывания на Кубе".

36. Песня Календаря. (Часть II.)
Заключительное стихотворение моего сборника армейских стихов. Писалось оно не в один присест, как предыдущее, (потому размеры плавают) и отредактировал его я уже дома. Почему Песня? На гитаре три аккорда, можно петь под любую мелодию.
".


1. Пять месяцев учебки

Прошло пять месяцев учебки,
И разомкнулся сжатый круг,
С тобою вместе мы служили
Мой дорогой и верный друг.
Кровати наши были рядом
И трак таскали до утра,
Окинув спящих, зорким взглядом -
Придёт желанная пора.
Остёр, Остёр страна чудес
Там всё не так, как нынче здесь.
Прошли мои тут времена,
Познал я грусти тут сполна.
На пароход нас на Десне посадят,
И поплывём, оставив здесь всю грусть.
Другие пусть на наши койки лягут,
На ту кровать, где я оставил грусть.
Остёр, Остёр страна чудес
Там всё не так, как нынче здесь.
Прошли мои там времена,
Познал я грусти там сполна.
Причалит пароход к причалу,
И вот, на берег мы сойдя,
Увидим сразу обезьяну
И обезьяньего вождя.
Нас встретят пальмы и лианы,
С Москвы полковник тут как тут,
И разговоры попугаев,
И птицы на ветвях поют.
На этом острове служить нам больше года,
И ляжем мы в кровать, где чья-то грусть
До нас томилась в ожидании свободы,
Оставив дни свои здесь, ну и пусть.
Остёр, Остёр страна чудес
Там всё не так, как нынче здесь.
Прошли мои там времена,
Познал я грусти там сполна.
Но ты не плачь, к чему теперь прощанье,
Все говорят, что слёзы портят вид.
Взгляни наверх, там рожа обезьянья
С больших ветвей внимательно глядит.
Теперь везде, куда не глянь,
Зелёно-красочная даль,
Нам надоело есть бананы
И, ананасы – не идут,
А птицы песни всё свои поют.
Ну, ничего, дождёмся третьей барки
И уплывём, оставив всё, и пусть
Другие здесь на наши койки лягут,
На ту кровать, где я оставил грусть.
Остёр, Остёр страна чудес
Везде не так, как нынче здесь.
Прошли тут службы времена,
Познал я грусти тут сполна.

Март 1972. Остёр

 

2. Здравствуй, Куба!


Мрачных прусских казáрм бастиóны,
Разменяем на "райский курорт",
"Парус Странствий", лишь ветер напóлнит -
Мы поднимемся сразу на борт!
Из мечты выпорхнет белый лáйнер -
Он, "Надеждою Крупской" представ,
Унесёт нас до самой Гаваны,
За кормою оставив причал!
Вот одеты мы, не по сезону -
Лёгкий плащик, беретик простой,
Проведя здесь три ночи бессонных,
Разминулись мы явно, с весной.
Веют холодом пирсы Прегóля,
Затянула гладь бухты шугá,
Что за участь готовит мне доля -
Разбредилась тоскою душа.
Сердцем чую - "НК" не "Титаник",
И апрель - не причина тревог!
От морских двухнедельных скитаний,
Ты, никак уклониться не мог!
Понедельник - погрузка на барку -
Пополудни лишь принял нас борт,
Всё убранство блестит тут по-царски:
Поразили уют и комфорт!
Поселились в двухместной каюте,
Подобравшись под бак корабля,
С первым шагом, меня уже мутит -
То ли будет ещё погодя!
Друг Батурин, мой верный попутчик
Приодет и, слегка щегловáт -
Он, с ухмылкой, меня сразу жучит:
"Чему быть, тому нé миновáть!"
Эх, разнылась душа "баркарóлой",
Неизвестностью сердце томя
И, пугала стихией морскóю,
Предрекáя нам бури, штормá.
Сразу вспомнилась песня про качку:
Понимаю того морякá
И, походку его в раскорячку -
Из-под ног уходила "земля".
Поддалóсь судно плавно буксиру,
Что завёл прямиком нас в Канал;
И забылись во сне пассажиры -
Борт, в такт дизелю, мерно дрожал.
"Путь свободен. Канал баркой прóйден!" -
Распрощался Пилавский Маяк!
Захлестнув штормовой непогодой,
Враз сгущался морской полумрак!
Сразу Балтика нас "окрестила",
Била в нос, озверевши, волна -
Тошнотворно, в постель уложила
Килевая болтанка меня.
Измотала "морячка" до смерти,
Но братан, сам страдая, спасал:
Принесёт то огурчик, котлетку -
Через силу жевать заставлял!
Понемногу болезнь отступила
И, когда мы прошли Скагеррáк,
То впервые, почувствовав силу,
Ощутил, что я - тоже Моряк!
Волны барку сбить с курса стремились -
Капитан руль надёжно держал,
Эпопеи штормов завершились
Лишь Бискáй, лайнер наш миновал!
Солнце весело в вóлнах играет,
На "лазурных полях" гребешки,
Не слыхать за кормой больше чаек -
Мы одни в том безбрежном пути.
Прикипал я к бортáм теплохода,
Океан начинáл удивлять:
Кто подумать мог, чтó в здешних вóдах,
Рыбы могут свобóдно летать.
С темнотою морское бурлéнье,
Вызывáло таинственный свет,
Днём, дельфины "резвясь карусéлью",
Посылали всей стаей - привет!
Наш круиз, почти в самом разгаре,
Превратился трёхпалубник в пляж;
"Гусь свинье, извини, не товарищ!" -
Комендант расплескал свою блажь.
С гордым видом прошлась "камарилья" -
Комсостав наш, чего ж не понять,
Но, не зная ни званий, фамилий
Непонятно: как честь отдавать?
Командир, всегда должен быть в форме!
Здесь же, ходит какой-то "тюфяк",
С голой свитой обрюзгший, дородный,
Своим видом, пугая зевак.
И вдобавок, с кривыми ногами,
Может, он и хороший комбриг?
Мудрость к людям приходит с годами,
Раз чего-то, он в жизни достиг!
Загорали на бáке, чуть ёжась -
Обдавала волна тучей брызг,
И покрывшись гусиною кожей,
Издавали все радостный визг!
Отыскáл нас в бескрáйних простóрах
Альбатрос - вечный странник морей,
Он кружлял за бортом, с ветром споря,
В безоглядной стихии своей!
Его крик - как предвестник удачи:
Всем казалось, что он нам поёт,
Каждый был восхищеньем охвачен,
Редкой птицы увидев полёт.
Оставлял за кормой параллéли
Теплоход, опускаясь к югáм,
Пики тёмных вершин Сен-Мигéля,
Как мираж вдруг предстали глазам.
Оживились все, глядя на горы,
Размечталась "круизная рать" -
Со щемящей тоской по Азóрам,
Захотелось ей, там погулять!
Слог чарующий: "Пунта Дельгáда",
Не сходил с уст, и вéсь день манил,
Лишь с морскою вечерней прохладой,
Он, житейским делам уступил.
Барка мчалась вперёд, выдавая
Восемнадцать закóнных узлов,
Вслед, кипела вода голубая -
Долго виделся шлéйф бурунов.
Океан отступал с каждой милей,
Бросил вызов он нам, "новичкам" -
Глубинóй, не в семь футов под килем,
Как желали того морякам!
Про места эти - "слава" дурная,
Здесь, до бéрега тысячи миль,
И, бежит наша бáрка роднáя,
Разрезая волну в полный штиль!
"Море Призраков" - гиблое место:
Мчась в безвéтрии на парусах,
"Flying Dútchman" и "Máry Celéste"
Тут наводят панический страх!
Вызов принят - мы нé стушевáлись,
Как хотел Посейдон - царь морской,
И в круизе, все дни наслаждались,
Раз представился случай такой.
Пройдя тины Саргáссова мóря,
Заскучал вдруг я по берегам:
Надоели морские просторы -
Захотелось дать волю ногам.
Чтоб бежáть - спотыкаясь и падать,
И дышать - так до бóли в груди,
Испытать всеми мышцами "радость";
Жажду жизни, на стó пробудив!
Распустилась "Карибская Роза"
Лепестками Антильских ветрóв,
И сверкают зарницами грóзы,
По ночам у чужих берегов.
Путь, какой здесь судьбой уготóван,
Пацанам всем таким, как и я?
Куба! Остров зари багрóвой,
И конечно, любовь моя!
Всполошились мы все ранним утром:
В южном море вдали расцвели,
Ожерельем из бус - перламутром,
В сизой дымке, полоски зéмли!
Пронеслось долгождáнное: "Куба!"
И, хотя виден был, лишь туман,
Обнимая на радостях друга,
Понимаешь, что то - не обман!
Барка двигалась вдóль поберéжья,
День-деньскóй мы стояли, глядя,
И толпились у бóрта, в надежде
Что заметим огни маякá.
Поздней ночью подходим к Гаване,
Рейд гудками приветствовал борт -
Он, успешно пройдя океаном,
С ходу, плавно направился в порт.
Теплоходу путь в гавань свободен:
Весь в огнях, нас встречал Малекóн,
Левым бéрегом, прямо при вхóде,
Начеку встал Грозá-бастион!
Из бойниц и редутов "Эль-Мóрро"
Целят жéрла старинных мортир -
Мы в Гавану пришли из-за моря,
И с собой принесли, только Мир!
Швартовались со знанием дела,
Под команды чужих голосов;
Чуть поóдаль, на пирсе виднелись,
Две колонны армейских ЗиЛóв.
Наконец-то, спускаюсь по трапу,
Мы Атлáнтику стойко прошли,
И с волненьем вдыхаю я зáпах
Долгожданной кубинской земли!
Здравствуй Куба, моя дорогая,
Как же дóлго, ты ждáла меня!
Нас прислали и Родина знает:
Защитить нам под силу тебя!

Апрель-Август 1972. Нарокко

 

3. Из письма домой

Хорошо после долгой разлуки
Повстречаться с тобою опять
И бродить, нежно взявшись за руки
По лугам, да рассветы встречать.
Опустился туман сизой дымкой
На траву, на деревья, кусты,
И, счастливый - любимой с улыбкой
Я срывал под ногами цветы.
Их головки, покрывшись росою,
С лепестками, как алая кровь,
Нас разили своей красотою
Будто чувствуя нашу любовь.
И теперь нам цветы говорили
То, что чувствуем мы наяву,
Захотелось мне милой, любимой
Закричать на весь мир: "Я люблю!"
Так кричать, чтобы слышали люди,
Пусть все знают о нашей любви,
Так кричать, чтоб на полные груди:
"Я люблю! И любимой любим!"

Май 1972 г., Остёр, Нарокко.

 

4. Письмо домой

В моей стране, в краю родном
Весна приходит в каждый дом.
Она везде, она для всех -
Все веселы и слышен смех.
Все беззаботны и довольны,
Себя Вы чувствуете вольно.
Пора цветенья и любви
Вошла к Вам в дом, не позвонив.
И все встречают её нежно-
Она в ответ же, белоснежны
Цветы нам дарит
В месяц май.
А я от дома далеко,
Здесь нет зимы, всегда тепло,
Здесь солнце днем почти в зените,
Когда здесь день, Вы ночью спите.
Когда встаете, я ложусь
Из дома писем не дождусь
И думаю всегда о той,
Что отняла навек покой.
Считаю дни и всё скучаю,
Пишу и письма получаю.
Играет нам подъём горнист
И, вот, роняет пальма лист.
Денёк, чуть выше сорока,
И как ты всё же далека
Приходит почта, слышен свист-
И вновь роняет пальма лист!
А мне ещё чуть больше года,
А как прекрасна здесь природа
Как много интересных птиц,
Но жаль, что нету здесь синиц.
И жаль, что нет берёз и ели,
Что здесь зимою нет метели.
Зимою - сухо, летом - дождь,
А впрочем, вряд ли ты поймешь.
Всего тебе не перечесть,
Ты только знаешь - Куба есть,
Что здесь живу, что здесь служу,
И в самоволки не хожу,
Что здесь тепло, и есть цветы,
Но службу вряд ли знаешь ты.
Тебе не снится лес и поле
И вряд ли знаешь запах хвои,
Не знаешь, что такое сон,
И как приходит ночью он.
Мне снег приснился в зимнем парке,
Ты вряд ли знаешь, что есть барки.
Что льют часами здесь дожди,
Что я считаю службы дни.
Что скорпион есть и вдова.
И как с похмелья голова,
Когда объявят наконец,
Что службе здесь настал конец.
Ты веселишься и ликуешь,
И всех товарищей целуешь,
И пьешь за тех, что здесь в колодках,
И кажется не крепкой водка!

Куба, Нарокко. Май 1972 г.

5. Цветок магнолии

Дурманит разум в царстве Флоры,
Цветок невиданной красы,
Здесь рай цветущий - мир магнолий,
Любви, невинной чистоты.
Цветок, сошедший к нам из сказки,
В прохладе утренней зари,
Привносит радужные краски
В пору цветенья и любви.
И ароматом пряным, сладким
Он будоражит в сердце кровь,
Вздыхать приходится с украдкой,
И снова пробуждать любовь.
Цветок ношу с собой в петлице:
Как будто рядом ты со мной,
Чтоб чувствами с тобой делиться,
Теми, что хлынут вдруг волной.
И запах губ твоих припомнить,
Коснувшись их, будто во сне,
И первый поцелуй мой робкий,
Тот, что позволила ты мне.
Как бросил он нас в мир смятений,
Дотоле нежных, томных чувств,
В порыве страстных озарений
Познать любви блаженный вкус.
Тебя с пленительной улыбкой
Я вижу в радужном цветке:
И мы, разделены калиткой -
Ах, как тот мир наш, вдалеке!
Но шёпот губ твоих я слышу;
Что, расстоянье в полземли,
Для мыслей и четверостиший?
Мы - эту даль превозмогли.
А, хочется намного больше,
Чем трогать призрачную тень,
Здесь в тропиках, в ночи продрогший,
Я жду, когда наступит день.
Порыв душевный с солнцем тает,
И днём, уже не до красот:
Жизнь в армии совсем другая,
Ведь я - солдат, семья мне - взвод!
А после строевых занятий,
За день, устав от суеты,
В лучах кровавого заката,
Я возвращался в мир мечты.
Опять я шёл за штаб бригады,
Срывал прекраснейший цветок,
И было то мне, как отрада,
Как путнику воды глоток.
Цветок магнолии, ты - Чудо!
Игрой изящных красок, форм,
Рисуешь "майский рай" на Кубе,
Как величайший свой узор!

Май-июль 1972. Нарокко

7. Болтун – находка для шпиона!

Есть заповедь главней закона
Напоминает нам плакат:
"Болтун – находка для шпиона!
Будь бдительным всегда, солдат!"
Раз, приключилась тут петрушка:
Я, чуть "предателем" не стал,
Ох, снял с меня мой взводный стружку,
За то, что много я болтал.
Труба сигнальная играет,
Нас будни ратные зовут,
Взвод по тревоге выбегает
И, в Канделярию – нам путь!
Как понедельник, так "Тревога!"
Для нас в новинку всё – "Ура!"
Ещё не зная, что в дороге,
Ждёт несусветная жара!
Над картой гефы колдовали,
Задумав хитроумный план,
Пока же, азимут сверяли -
Вперёд ушёл весь "караван".
Смотрю я с Шурой в амбразуру,
Бронь БРДМ накалена,
Внутри так душно, гарь и хмуро -
Глаз застилает пелена.
Дорогу "преградил" Лас-Вéгас.
С чего вдруг? Взводный удивил:
Он в бар "Амéрика Латинас"
Меня и Шуру пригласил.
Игрой гитар "Гвантанамéра"
Тот завлекает изнутри,
Замок за нами; в дверь-портьеру
Мы, с шумом вчетвером вошли.
В качалках-креслах возлежали
Четвёрка тучных кубашей,
За нами, молча наблюдали,
Сигары курят - дым с ушей!
Пьют ром и кофе с шоколадом -
Не хило дедушки живут,
Работать на жаре не надо,
А здесь - прохлада и уют!
Нам Томас заказал по коле.
Присели: "Что ж, приличный бар!"
Со льдом, впервые пью такое -
Почти божественный "нектар!"
Прохладной колой освежились,
И наконец, с "небес сойдя",
Мы к выходу заторопились,
Кивком простились, уходя.
Чтоб скрыть неловкое молчанье,
Без задней мысли произнёс:
"Эстимадóс грáнде кубáньяс,
Амигос - áста ль'биадьóс!"
Четвёрка в креслах оживилась,
Нас у двери гигант догнал,
Понятно, мы насторожились -
Но тот, по-дружески аблал.
В охапку сгрёб, и к стойке бара
Ладони, грейдеру сродни:
«Амигос русос милитáрес
«Кáрта Нéгра» Бакарди!
Кубинцы, громче загалдели,
Привстал с качалки альбинос,
В глазах его - искринки тлели,
Он, пригласив нас, произнёс:
"Ё номбре Аласáр Рамирес,
Кон энтунсиóн!" (Со всей душой!)
Средь завсегдатаев, в трактире
Он, вероятно, был старшóй.
Ему, наш геф чуть улыбнулся -
Так, словно поблагодарил,
Узнав в чём дело - поперхнулся,
Но ром, уже бармен открыл!
Тотчас же, Томас запужался,
И, свой бокал рукой прикрыл.
Бармен мгновение замялся,
Бутылку - на троих разлил.
"Эль но пуэдо. Командáнте!"
(Ему нельзя. Он - командир!)
Я произнёс за лейтенанта,
Не запятнав ему мундир.
Притихли в баре компанерос,
Лишь вентиляторы шуршат,
У стойки мы, как у барьера,
Всем слышно, как сердца стучат.
То - мы, слегка разволновались,
Ром сладко ноздри щекотал,
Совьетико, так не сдавались:
Ведь, Бакарди налит в бокал!
"Всё надо выпить одним махом,
Разведке - марку поддержать,
А, в БРДМе будем ахать!"
Замок, едва успел сказать.
Я залпом выпил ром кубинский.
Знай наших! Будто не впервóй,
Но доза, больше четвертинки -
Сразил кубаш нас щедротой!
Внутри во мне всё заиграло,
Огнём горит, вздохнуть нет сил,
Не ясно, то ли сердце стало,
То ли ром разум помутил.
Держусь за стойку, чуть шатаясь,
Поплыло всё, ну и дела!
Смотрю и глупо улыбаюсь -
Реальность просто подвела!
Кубинцы страшно удивились,
Им - эта доза на весь день,
А мы, за раз "приговорили" -
"О! Русос милитáрес - бьéн!"
На подвиг, спьяну, потянуло,
Рукав мой, взводный теребил,
Под его взглядом, как под дулом,
Я что-то мямлил, говорил.
"Сир бáсе усте, Компаньéрос!
Бьен, фумар тéнга ла бондá" -
И предлагал им свой "Лигéрос",
Но Томас в крик: "Стоять! Куда?"
"Друзьям" успел пожать я руки,
Кто-то из них сигару дал,
Прощаясь те, скорей от скуки,
Налили нам ещё в бокал.
Мы вышли под аплодисменты,
С собою колу прихватив,
Вот так, я чуть не стал "агентом",
Всего лишь месяц прослужив.
"Ох, балабол ты - ну и штучка!"
Дал подзатыльник лейтенант,
Замок наш, потирал лишь ручки:
"Отлично! Молодец, пацан!"
И, взводный всё же улыбнулся,
Незлобно произнёс: "Нахал".
Я, сдуру-спьяну огрызнулся,
Как бы, итог заумный дал:
"Давайте будем реалистом,
Расставим точки все над "i",
Пособник империалистов
По сути, тут не я - а Вы!"

5 июня 1972. Нарокко

8. Случай на политзанятиях

Меня преследует виденье,
Словно внезапный летний сон:
Я попросил в тебя прощенье –
В тот вечер был я моветон.
И, ты легко, на удивленье,
Забыв обидные слова,
Мне прошептала: "Без сомненья,
Ты – самый лучший у меня".
И от нахлынувшего счастья
Любовь тебя всего пленит,
Лишь надо только постараться
Мне свои чувства сохранить.
Батурин начал в бок толкаться,
Чтобы к реальности вернуть.
Ну, надо же такому статься –
Мне на занятиях уснуть!
Открыл глаза - стоит мой взводный
И, смотрит прямо на меня:
"Сейчас нам рядовой подробно,
Расскажет лучше всё, чем я".
И без смущенья и бравады
В центр разведкласса выхожу,
Я взял указку, встал у карты,
Весь взвод притих, что я скажу?
А я, ещё под впечатленьем
Внезапной встречи нахожусь,
И, поделиться тем мгновеньем,
Со взводом вовсе не стыжусь.
"Товарищ лейтенант, всё просто:
Я видел сон, он мне явил,
Как с милой я, решал вопросы
О примиренье и любви.
За эти вещи жизнь с нас спросит,
Что ей мы будем говорить?
И устеде ллевар лас косас,
Ну, Николаевич, прости!"
"Не будем мы любви касаться,
Ты, тут навешал всем лапшу,
Чтоб сон прогнать – сто раз отжаться,
Тебе придётся в том в углу".

Июнь 1972. Нарокко

9. А помнишь? Друг.

А помнишь, друг, о чём мечтали,
Мы оба, сидя у костра,
Когда в немыслимые дали,
Нас бросила служить судьба.
Ночные стрельбы в Алькисаре.
Прошёл июньский знойный день,
Занятия в самом разгаре:
Мы учимся стрелять в мишень.
Ночь навалилась как-то, сразу
Спустилась с неба до земли,
С тобой в стрельбе мы "дали джазу",
И, в оцепление ушли.
Когда наш взвод весь отстрелялся,
Мы засиделись у костра,
Как редко, случай представлялся,
Чтоб "покормить" тут комара.
В момент тот каждый забывался,
Легко поддаться чудесам,
Ты, в мыслях на Чирчик свой рвался,
Мой взгляд блуждал по небесам.
Расхваливал ты тень чинары,
Напиток сладкий чайханы,
И уверял, что все бульвары,
Сплошь розами окаймлены.
"Словам, конечно, нету веры,
Вот, приезжай - увидишь сам
Тебе всегда открыты двери,
И, твой приезд – мне, как бальзам.
Ты вкусишь плов - "блюдо Востока",
И будешь вспоминать не раз!"
Губами аппетитно чмокал,
Что тут же, сам впадал в экстаз.
И сладкой ароматной дыней,
Закрыв глаза, ты смаковал,
Арбуз – всего-то в пол аршина(!)
За ягоду и не считал.
Меня разыгрывал умело,
Тебе ж во всём я доверял.
На ломаном узбекском, смело
Арбуз ты дыней называл.
Мечтать же, никогда не вредно,
И то, что в сердце сохранил,
Чтоб не пропало всё бесследно,
Я, напоследок, предъявил:
"Такая, Искандер, картина -
Хочу, когда придёт пора,
Моей женой, что б стала Нина,
Ну, а твоею – Гюльнара".
"Я девушки такой не знаю" -
Ты, встрепенувшись, возражал.
Прекраснейших роз Гулистана,
Я другу в жены предлагал.
Взгляд нежный, как росы прохлада,
Лик ясный, словно лепесток,
Речь плавная, как серенада,
А поцелуй – вина глоток.
И, непременно, свадьбы – вместе,
Или, хотя бы в один час,
Я верю, что такой невесты,
Достоин каждый, друг, из нас!

Июнь 1972. Алькисар, Нарокко

10. Солдатские будни

Горнист подъём играет бойко
Ты быстро скакиваешь с койки
Оделся, встал на место в строй
Идешь со всеми на зарядку -
Ты в подчиненьи распорядка.
Сходил на завтрак, на развод
Немножко там пролил свой пот;
Так, день за днём смиренно ждёшь
Когда с Москвы придёт Приказ
И ты уволишься в запас.
Вновь с пальмы лист летит долой,
Как сердцу хочется домой.
Будь терпелив - грусти и жди
Пей каранилу, кока-колу,
Пиши письмо родному дому.
"Всё хорошо, я жив, здоров..."
Но вдруг трубы тревожный зов!
И ты, не дописав письмо,
Бежишь в ружпарк; взял автомат,
Но возвращаешься назад.
В тебе прошёл тревожный шок,
Берёшь защиту, вещмешок
И, всё обдумав, не спеша
Бежишь с ребятами в окоп -
А Томас там даёт урок.
Тот опоздал, тот - то не взял,
И, уходя, нам приказал:
Одеть всем каски, маскхалаты!
Скрипишь зубами - ведь жара -
Сейчас с нас потечёт вода.
Но делать нечего и ты,
Как ни крути, как ни верти
Поверх всего надел его.
Ко всем чертям шлёшь старшину,
Всех офицеров и войну.
Ведь ты на самом солнцепёке -
С горы виднеется Нарокко
Как на ладони: там в жару -
Не с нами ль дети соревнуясь
Играют у свою войну?
Проходит час, проходит два -
Болит от солнца голова,
Звенит в ушах, в глазах - темно.
Сидишь в окопе, ждёшь когда
Вот эта кончится война.
А солнце, кажется порой
Печёт над самой головой.
Сидишь глаза сомкнув, дремаешь;
По всему телу пот льёт градом -
Вдруг слышится команда "Атом"!
И моментально дремота
Прочь улетает от тебя.
Мгновение - осмыслить всё:
Взял ОЗК, противогаз,
Бранясь накинул быстро плащ.
Сидишь и думаешь: за что
К нам наказание пришло?
Ругаешь молча всех и вся.
А мысль сейчас у всех одна -
Быстрее б кончилась жара.
Ну, слава Богу наконец
Учениям настал конец:
Повсюду пронеслось "Отбой".
С себя снимаешь быстро всё,
Прохладный ветерок - в лицо.
Идёшь в казарму чуть живой
О, что творилося с тобой.
Но ты счастлив, что у тебя
Ещё один денёк не зря
Был вычеркнут с календаря.

24 июня 1972 г. Нарокко

http://cubanos.ru/_data/2016/05/add.jpg
Июнь 1972. Именно в этой голове в тёмно-зелёном берете рождалось и возникло стихотворение "Солдатские будни"

11. На Кубе

Вдоль ровных кубинских дорог
Пальмы стоят аккуратно.
Мой дом от меня вдалеке
Не скоро вернусь я обратно.
Кругом незнакомый язык
Чужие и смуглые лица,
И мы начеку каждый миг,
Кто знает, что может случиться.
Припомнится город родной –
Большие проспекты, бульвары.
Запросится сердце домой,
Под тихую песню гитары.
А служба велит здесь стоять
За этой далёкой границей,
А рядом мелькают опять
Чужие и смуглые лица.

Июнь 1972 г. Нарокко

14. Куба

Здесь я живу, здесь я служу –
По вечерам в кино хожу,
По дому я, порой скучаю,
Рассветы ранние встречаю.
Кто был на Кубе – видел, знает,
Как зорька всех нас восхищает -
Лишь только ночи мгла уйдёт,
Лучами небо расцветёт.
И от востока - до заката,
Полнеба станет полосатым.
Этот эффект заметен тут,
Всего лишь несколько минут…
Был я в Гаване, был на пляже,
Срывал на Рио лилий вазы,
Здесь на ученьях "воевал"
И здесь же службу я познал.
Сто раз учебные тревоги
Вели нас в дальние дороги.
Не раз бывали в Алькисаре,
Я видел Сьерра дель Россарио.
Кровавым помнится закат –
Мне Кубу всю бы повидать.
Познать бы эту мне страну,
Где я служу и где живу.
Случится: я вернусь назад
Ведь служба кончится когда-то,
И буду часто вспоминать
Эти кровавые закаты.
Я буду помнить всё, всегда!
Друзей моих – ещё мы рядом,
И не забыть мне никогда
Дней этих, когда был солдатом!

Июнь 1972 г. Нарокко

15.Тебе слабо служить на Кубе? (Письмо другу)

Меня, Володя рассмешили,
Твои наивные слова,
Что на курорты мы уплыли,
Когда ты провожал меня.
И ты остался на причале,
В ночи исчез Калининград;
Не зная, что нас ожидало
Легко там было рассуждать.
Да, за живое нас задело
Письмо, о пекле под Москвой,
Когда торфяники горели
И, рисковал ты там собой!
Но твою службу в Лиепае,
С курортом я же не равнял
Ну, а теперь я, точно знаю,
Что служба здесь – не карнавал.
Слабо тебе, как мне в Нарокко,
Тут день за днём в одной поре
Пробыть на самом солнцепёке,
При полстаградусной жаре!
Тут в тропиках: то палит солнце,
То проливные льют дожди!
Так Амазонка разольётся,
Что невозможно перейти.
Потеряны часы напрасно -
Ты ждёшь, когда сойдёт вода,
Спортгородком пройти опасно -
Ужалят скорпион, вдова.
Природа чудо, буйство красок,
Растёт, не радуя мой взгляд
И я - Барвинок с детских сказок,
Рублю мачете всё подряд!
Тебе слабо служить на Кубе?
Всего два месяца я тут,
На службе обломаешь зубы:
Что здесь курорт, про то – забудь!

24 июня 1972. Нарокко

16. В Канделярии

Разольётся за рощей
Мягкий алый закат,
Песни птичьи умолкнут
И лишь листья шуршат.
И тогда, выйдя в поле
Я послушаю - как
На широком раздолье
Слышен грома раскат.
Тучи небо укрыли,
И подул ветерок.
Снова лето дождливо,
К нам на Кубу пришло.
И придётся в болотах
Нам кормить комарьё,
И, продрогши в окопах,
Мокнуть тут под дождём.
Служба горькая наша,
А кому тут легко?
Пусть ты, сильно уставший,
Но в душе весело.
Потому что мечтаешь,
Встречу с милою ждёшь,
Дни разлуки считаешь,
Службу честно несёшь.

Июнь, 1972. Канделярия

17. Утро

В небе звёзды меркнут,
Серп луны бледнеет
И с рассветом летним
Всё вокруг светлеет.
На востоке Солнце
Медленно восходит,
Шумной трелью песен,
Снова день приходит.
Зазвенит гитара,
Разольётся песня,
Закружатся в вальсе
Облака за лесом.
Листья пальма клонит
От кокосов спелых
И сорвать их манит
Ребятишек смелых.
И, стою я с ними,
Красотой любуясь,
Кружат в небе птицы,
С ветром соревнуясь.
И на них смотрю я,
И сейчас мечтаю,
Лишь тебя одну я
Молча, вспоминаю.

Июнь, 1972. Нарокко

19. Мечта или Грёзы детства

Волны катятся на берег,
Разлетаясь тучей брызг.
Надо мной в прозрачном небе
Ярко светит Солнца диск.
Одинокий виден парус
Чей-то яхты вдалеке -
За собою вдаль он манит
Пробежаться по волне.
И воды крылом касаясь,
Между волнами паря,
С криком чайка пролетает:
За собой зовёт меня.
Знаю я, что существует
Где-то в море, для меня
Остров чудный, и вот жду я,
Что он позовёт меня.
Если б смог я, как у Грина,
По волне морской бродить
Я б, судьбой своей манимый,
Побежал к нему один.
Чудится мне миг прекрасный:
Вот, иду я по волне -
Остров, только день угаснет
Я увижу вдалеке.
Сердце бьётся, как у птицы -
Поскорей лети к нему.
Неужели мне всё снится?
Нет, я вижу наяву.
Ты! У острова, на гребне
Небольшой волны. О, да!
И с улыбкою прелестной
Смотришь нежно на меня.
Я на миг остановился;
Неужели час настал?
Тот, к которому стремился,
За который всё отдал.
Неужели ты, о, Фрэзи?
Ты - мечта, нет - жизнь моя
И сейчас на целом свете
Для меня лишь ты одна!
Та улыбка, взгляд твой нежный
Дали вдохновенье мне,
Я...Внезапно ветер резкий,
И растаяло всё в мгле.
Сердце сжалося от боли,
Выступили слёзы с глаз,
Кажется, теперь я понял:
Это был всего мираж.
Но в груди унынья нету -
Верю я - пробьёт мой час,
И тебя я снова встречу,
Будет праздник и для нас.
А пока, опять разлука,
В жизни встреча впереди.
Но о роке злом ни звука
Побыстрей судьбу найди...
Встретить Фрэзи Грант мечтаю,
Но не знаю - где же ты?
И лишь с грустью вспоминаю
Детства милые мечты.
Волны катятся на берег,
Разлетаясь тучей брызг
И лишь слышится над морем
Одиноких чаек визг.

Мариэль - Нарокко, июнь 1972 г.

20. Кубинские рóсы

Как представить кубинские рóсы,
Всю безбрежность чужой целины -
Ночь бежишь без дорожек, без просек
В гуще мокрой, высокой травы.
Группа в "Поиске" - бег на пределе,
Хлёстко бьют по лицу стебельки,
Кому, создана ночь для постели,
Нас же - рóсы манили, влекли.
Испытав той, "живительной влаги",
Ты, уже не владеешь собой -
Не поддаться волнующей тяге,
Быть омытым, прохладной росой!
На себя маскхалаты набросив,
В темень ночи уходим опять -
Окунулись у жгучие рóсы
Кандибóбером там щеголять!
Замерцала, что звёздная рóссыпь
В темноте, Канделярии ширь,
Заискрились кубинские рóсы,
Приоткрыв свой, чарующий мир.
Степь в ночи - какофóния звуков,
От лягушек до птиц и цикáд,
Новичкам, непростая наука:
Различать их, и всем подражать!
"Пугу-пугу!" - неясыть смеялась,
Приютившись, укромно, в ветвях.
"Тьфу ты, нечисть!" - мы, сплюнув, ругались,
Чтоб в пути избежать передряг.
По-пластунски добрáлись к исходной,
У дедóв - щегольскóй антурáж!
Все они, гордость нашего взвода
И, достойный пример для всех нас.
"Мы идём на захват!" - знак рукою.
Я застыл, чуть дыша, как и все,
И сливаюсь с кубинской росóю,
С упоéньем приникший к земле.
Мне досталось, так брошен был жребий,
Группу ждать, лёжа в мокрой траве,
Я смотрю жадно, в звёздное небо
Как, в "распятье" на Южном Кресте.
Вижу в нём, сам исток мироздáнья,
И от счастья, готов землю грызть,
Что мне выпало в этих "страданьях"
Ощутить настоящую жизнь!
Бег в ночи, как прыжок в мир свободы,
Вспоминаю: я - в детстве, босым
Убегал на луга, чтобы с ходу
Искупаться там, в каплях росы!

Июнь 1972. Канделярия – Алькисар

21. Какие нынче сны в солдата

Стрижёт ночь под одну гребёнку,
Во сне давая рóздых всем:
И от привычек солдафонских,
И от неуставных "проблем".
Спят мирно, рядышком, в казарме
И середняк, и молодой,
Запрятавшись под накомарник -
Но всем им, снится дом родной.
После отбоя, без стесненья,
Кричали всем, кто заслужил,
Трёхкратно "Слáву" иль "Презрéнье",
На этом, ты - свой день прожил!
Затем шла череда разборок,
Никто не сможет проскочить,
А за провинность тут, суд скорый:
Что заработал - получи!
Доносятся шлепки колодок,
За борзость кто-то отвечал.
Сказав "Спасибо", этот Ктото
"Счастливый", тут же засыпал.
Обычно перед сном, "по-шефски"
Незлобно, без обиняков,
Наш дед-мотоциклист Закрéвский
Любил "повоспитáть" Юркó.
Барáнцев, рад вовсю стараться -
Устраивал галиматью,
И на турник шёл подкачаться:
Был как атлет, всегда в строю.
К полуночи возня стихает,
В наряде бодрствую лишь я,
Сверчки - те, тоже замолкают -
Всё подчинилось власти сна!
Как по чьему-то мановéнью,
По умыслу иль волшебству,
Вдруг ощущаю превращенья
Так неподвластные уму.
Под сенью "сумрачного света",
По тем, кто здесь в казарме спят,
Сквозь ряд кроватей, табуреток,
Неслышно бродят сны солдат!
Цветными стайками влетали,
Они, в ночную полутьму,
Разведчики все, крепко спали,
Поддавшись розовому сну.
"Фламинго-сны" прочь улетали,
"Завидев гордых лебедей" -
И крыльями, той, белой стаи,
Всех сладко, обнимал Морфéй.
Ночь летняя идёт к исхóду,
Там-сям, привычный раскардáш,
И в батальоне, и в природе -
Слегка наигранный кураж.
Под утро, просыпалась рота:
Так, словно скачет эскадрон,
Устроив, "адскую" охоту,
Под крышей бегает геккóн.
Летят вниз со сверчков ошмётки -
Его обычный рацион,
"Гекó" - любимец нашей роты,
Но у него, свой моцион.
Восток слегка зарёй алеет,
Сейчас, начнёт резко светать,
В прохладной свежести бодрея,
Иду сержантов поднимать.

Август - сентябрь 1972. Нарокко

24. До Приказа осталось 100 дней!


Выпив кружку до дна, без боязни,
Сразу стали мы, как-то родней,
Ведь сегодня - великий наш праздник!
До Приказа осталось 100 дней!
Утро так начиналось игриво,
День июльский запомнился всем -
Мерно плавал по глади залива
Утлый, старенький наш БРДМ.
Взвод весь с "Поиска" - сразу в морпехи.
Отработали тему "Десант",
Здесь пэтэшники, нам на потеху
Утопили в лагуне свой танк!
Штурмовали мы берег всей ротой,
Бились грудью за каждую пядь -
А пустыми "глазницами" ДОТы
Беспристрастно на море глядят.
Командир дал добро на "сиéсту" -
В нестерпимый полуденный зной,
Отмечали 100 дней, как "фиéсту",
Мы, все вместе - единой семьёй!

Бьётся сердце, от радости млея -
Брызжет счастье с искрящихся глаз!
Нежась в тёплой воде Мариэля,
Мы мечтаем уже про Запас!
На подходе с Четвёрки пехота,
Там, увижу я близких друзей:
В радость, встретиться с ними охота -
Ведь не виделись мы, столько дней!
Привнесли скорбь вдруг, мотоциклисты:
День для нас омрачился бедой -
Не заметив конца автописты,
Опрокинулся взводный с Бидóй.
Нам совсéм теперь не до веселья,
Кружка дважды по кругу прошла -
За скорейшее выздоровленье,
Молча, все выпивают до дна.
День под вечер, смятеньем охвачен,
И закат, так некстати кровав -
Пожелаем тебе, друг, удачи.
Эх, шальная твоя голова!

4 июля 1973. Мариэль - Нарокко

26. Это тропики!

В этих тропиках, друг, наша служба,
Согласись, что была тяжела,
Но все тяготы, братская дружба,
Здесь, с лихвой побороть помогла.
И пусть ныл ты: "Что, мол, дедовщиной
Нас сломают, как малых ребят!"
Нет, помогут стать взрослым мужчиной -
Чтобы смог за себя постоять!
Это тропики, брат, это Куба,
Надо выдержать первый удáр,
И терпеть до конца, стиснув зубы -
Уж таков дух солдатских казарм!
Не сломались! Всех приняла рота,
Пусть, болезненным был "перевод" -
Помахала нам ручкой "пехота",
С кружкой "шила" нас взял разведвзвод!
Дед Шугай был в напутствии краток:
"Я прошу лишь, чтоб честно служил!"
Взял за плечи и обнял, как брата -
Я запомню тот миг, на всю жизнь!
Служба виделась лёгкой, не трудной,
Чередой развлечений и игр -
Жизнь толкнула в "романтику" будней,
И, в "мечтами навеянный мир!"
С первых дней стало всё нестерпимым,
В жаркий, летний период дождей
Мы, вживаясь в тропический климат,
"Наслаждались" здесь службой своей!
В меру всех нас терзала потничка,
"Враг незримый" вовсю наседал:
Кое-кто от жары, с непривычки
На разводах сознанье терял.
Куба так, испытала на прочность,
И поставила твёрдый "Зачёт!"
Передам ли, в скупых этих строчках,
Как она, нас всем сердцем влечёт?
Мы в браваде гордились собою -
В "бой" бросáлись все бéз "тормозóв",
И, в учёбу "уйдя с головою",
"Грызли" тактику с самых азов!
Выдвигались в дозор неумело,
Попадая в ближайший завал,
"Пики-пики" вонзаются в тело,
Облепили всю грудь сотни жал.
От укусов теряешь рассудок -
Нестерпимое жженье и зуд,
Я тот случай, вовек не забуду,
И растение - "Дьявольский зуб!"
Доставалось не раз "на орехи",
Перед старшими гнулась спина -
И за все "молодые огрехи"
Получали колодок, сполна!
Время шло, мы "под ноги бросали"
Километры кубинской земли,
Свою службу мы здесь не проспали,
Мы её – "на горбу пронесли!"
Постигая секреты разведки,
Мы добрались до "самых вершин",
Потому на заданья, нередко
Отправлялись - "один на один".
В канделярских полях на ученьях,
Пробираясь во "вражеский стан",
Где в засаде, набравшись терпенья,
Ты пытался разведать их план.
Здесь, родную пехоту проведав,
В темноте голос друга узнал -
И от мысли, что ты его предал,
Пот холодный до пят прошибал!
Страх, что выдашь себя вздохом лишним,
Когда весь в напряжении ждёшь,
В предрассветной тиши шорох листьев -
Вызывают тоскливую дрожь.
Оставляешь позицию скрытно:
Крик совы, как условный сигнал,
Занемев от укусов москитных,
Ты свой долг, до конца выполнял!
Путь домой освещали кокуйо,
Полной грудью я волей дышал -
В этих тропиках службу такую,
Ни на что, я бы не променял!

Май-Август 1973. Нарокко

28. По улицам шумным пройдясь

По улицам шумным пройдясь,
С Гаваной хочу я проститься,
А рядом мелькают опять
Чужие и смуглые лица.
Язык незнакомый вокруг,
И песня гавайской гитары,
Кубинцы коверкают: "Drug!
Sovietico militare!"
Улыбка не сходит с их лиц,
Во всём, вижу – здесь тебе рады,
И ты, будто в кадры: "стоп-блиц"
Глядишь в их открытые взгляды.
Пасео-дель-Прадо гудит -
С утра здесь всегда многолюдно,
Весь день тут могу я бродить:
Здесь шумно, красиво, уютно.
Тут все ароматы свои:
Ликёра, сигар, шоколада,
Но главный средь них – Бакарди!
Совсем не тем пахнет бригада.
Я в памяти всё сохраню,
Каким видел Остров Багряный,
И голову низко склоню,
С почтением перед Гаваной.
Припомню тебя, Варадеро!
Тут, как ни бывал я, всегда
Вдыхал аромат карамели –
Всё то пронесу сквозь года.
Как можно всё это забыть?
Как можно забыть Капитолий?
И сердце в виски мне стучит –
Ты скоро отчалишь на волю!
Я знаю, хоть был не везде,
Что будет тут жизнь, как и прежде,
И ты своей службою здесь
Даёшь этим людям надежду.
Прощаюсь с тобой – Малекон!
Всегда многолюдный, беспечный.
И вспомню безмолвный Колон -
Приют суеты быстротечной.
До боли знакомый мотив -
Витает здесь - "Бессаме Мучо"!
Покрыт лёгкой дымкой залив,
Маяк и Эль-Морро на круче.
Промчалися птицею дни,
Что мне предоставила служба,
И, вот уже всё позади,
Прощай, моя милая Куба!
Сроднился с тобой навсегда,
Всё это мне будет лишь сниться,
Я знаю: уже никогда,
От Кубы мне не излечиться.
Мне грустно всё-то сознавать,
Но радостью сердце искрится:
Что где-то мелькают опять
Всё те же счастливые лица.

Сентябрь 1973. Куба, Гавана - Нарокко

31. Народ Чили не победить!

Сегодня, в облике зверином,
В Ваш дом нагрянула беда,
Пока же Вы, друзья, едины -
Не победить Вас никогда!
Пусть гордо реет стяг Победы,
Народ чилийский не сломить,
Героям страх в борьбе неведом,
Им свою честь не уронить!
Стучат сердца, готовых к бою:
Все, кто Свободой дорожит
Всё время умирали стоя,
Не в силах на коленях жить!
Стон тысячеголосый, эхом
Несётся по стране: "Вперёд!"
Лишь в битве Праведной, с успехом
Свободу Чили обретёт!
Весь прогрессивный мир с тобою,
Не покорившийся народ!
Поднялся ты, и встал стеною
И бой по всей стране идёт!
Ряды сомкнулись, звучит песня:
"Объединяйтесь все в борьбе!"
Тот клич, как гордый буревестник,
Призыв к протестам - не к мольбе!
Клич подхватили миллионы,
С террором первых "чёрных дней",
Создать сумели батальоны
Из своих лучших сыновей.
Альенде, Хара и Неруда -
Узнал мир эти имена!
Клянёмся: "Мы их не забудем,
Они переживут века!"
Пал Фронт Народного единства,
Был "Ла Монеда" штурмом взят!
Расстрелы, зверства и бесчинства -
То смерти леденящий взгляд!
Кровь окропила в Чили землю,
Весь мир кипит: "Свободу!" - "Freedom!"
И, как пароль звучит: "El Pueblo!
Unido! Jamas Sera Vencido!"

Сентябрь 1973. Куба, Нарокко

33. Прощальная

Прощай, Остров, прощай, бригада!
Прощай, сигнальная труба.
Прощай, кубинка дорогая
Вот служба кончилась моя.
Кубинка горько зарыдает
И слёзы покатят из глаз.
Она солдата обнимала
И целовала много раз.
Целуй, кубинка дорогая,
Теперь солдат уже не твой,
Я завтра рано уезжаю
К отцу и матери родной.
Там ждёт меня сестра родная,
Там ждёт меня родной мой дом,
Там ждёт меня девчонка дорогая,
В которую я был влюблён.
Ещё разок прощай, подруга,
Но это уж в последний раз,
Когда приеду, напишу я,
Письмо на родину твою,
И долго-долго буду помнить
Всю службу горькую свою.

Октябрь 1973. Куба, Алькисар

35. Воспоминания о Кубе. (Завтра дембель!!!)

Ну вот, погас последний день
Накрыла землю быстро тень
Почти все спят; мне - не уснуть
О Кубе вспомню что-нибудь.
Как я здесь жил, как здесь служил,
Быть может, что-то я забыл,
Но не забыть мне никогда
Как же ты Куба хороша!
Как с пальмы лист летит долой,
Как снится тебе дом родной.
И, как лежишь, грустя сейчас,
Когда настал прощанья час.
Как, сладкий миг прошедших дней,
Я представляю всё сильней
Бригаду, пальмы, всех друзей
И, как-то на душе теплей.
Пройдя по жизни часть пути,
Захочется вдруг, возвратить
Хотя бы в памяти своей
Всю бесшабашность этих дней.
Тревоги, стрельбы и ученья,
Занятий будничных волненья,
Все марш-броски, что пробежал,
Все ночи, что здесь не доспал.
Тот молодой задор и пыл,
Девчат, которых ты любил,
Всех тех, что ждут сейчас тебя -
Свой дом и милые края.
И снова в памяти моей
Встаёт краса твоих полей,
Твоя прекрасная природа,
Вольнолюбивый нрав народа.
Слышна мелодия гитар
И песня льётся, как нектар.
Не передать словами мне
Всю правду, Куба, о тебе.
Твои безбрежные поля -
Верхом, их не объездил я
И их обширные просторы
Представлю своему я взору.
И, вот вдали видна мне каса,
Средь многочисленных пампасов
Стоит под пальмами одна -
А всюду красная земля.
Вдали на лошади верхом,
Блеща наездным мастерством,
Прикрывши голову сомбреро,
По полю скачет кабальеро.
Возникла сценка по Майн-Риду:
Вот всадник, необычный с виду,
Мчит среди высохшей травы,
Сидя в седле, без головы.
Я в мыслях, вслед за ним скакал,
Каса-дель-Корво всё искал:
В пьянящем утреннем тумане,
Всплывал тот призрак - "мир обмана".
Ты же ликуешь, как и все,
Пробегал ночью по росе,
Отдав все силы без остатка
И, падал замертво в палатке.
Это и было чувство братства:
Наиглавнейшее богатство,
Оно - уравнивало нас,
Светились счастьем пары глаз.
Иным, довольно было яви,
Меня ж фантазии пленяли -
Я находился в двух мирах,
Порой плыл "на семи ветрах".
Когда ты на своей волне,
Все восприятия - сильней,
К названьям чуждым, ты привык,
Как мог, коверкал их язык.
Лишь "Каса-Бланка" слух ласкала,
Всё естество воображало,
Благодарило сплошь судьбу,
Что здесь, на Кубе я служу!
Теперь верней сказать – служил,
Всех этих дней я не забыл.
Чувств тягостных не счесть бывало,
Куда, всё это подевалось?
В раздумье я сейчас один:
Ну, вот и служба позади.
И, в мыслях, я в последний раз
Стою средь выжженных пампас.
А мысль уже несётся дальше -
Передо мной бригада наша,
Её учебные поля -
Там обучали и меня.
Я был "зелёным", "молодым"
На Кубу прибыл рядовым -
И, всем премудростям науки,
Учили нас не ради скуки.
Во всё вникать, на всё взирать,
При том - учиться выживать.
Вид красоты таит опасность,
Июнь всем сразу же внёс ясность:
В пучину ужаса швырнул
Здесь, мой четвёртый караул.
Под утро испытал я стресс -
"Экзамен" принимал "Агнес"!
Ох, напустил в глаза туман,
Вдруг, налетевший ураган!
Дождь, ветер, молнии и гром,
Всё опрокинули вверх дном!
Мой пост ужасный бурелом:
Грибок, сбит пальмовым стволом,
Оцепенел я под грозой,
Дрожащий, мокрый, но - живой!
Шквал обезумевшей природы,
Ужасной, грозной непогоды,
Вмиг натворившей стольких бед,
Здесь буйствует из века в век!
В то первое крещенье "боем"
Привиделись глаза Героев -
Их взгляд, прямой с немым укором,
Здесь павших, под ударом "Флоры",
И им, исполнившим долг свой,
Пришлось уснуть в земле чужой.
Я, будто с ними побывал,
Но участи той избежал!
С едва забрезжившим рассветом,
Утихли буря, гром и ветер -
В том месте, где стоит бригада,
Потоп, разгром и беспорядок!
Тот ураган, как часть пути,
Мы без потерь смогли пройти,
А завтра скажем: "Всё! Шабаш!"
И, станет служба, как мираж.
Да, промелькнуло всё, как тень -
Один тревожный, шумный день!
Служили честно - не кривили,
Всем сердцем Кубу полюбили.
Тревожен нынче путь домой -
Мы тут, как на передовой!
С неделю "Гилда" бушевала -
Моря штормами разрывала.
С чего, вдруг так ожесточён,
Морской владыка Посейдон?
"Не насылай злой ураган -
Дай переплыть нам океан!"
Пришёл с Москвы Приказ МО,
Отправлено домой письмо,
Упали с пальмы все листы -
И всё, считай гражданский ты!
Но, в эту ночь печаль с тоской
Нависли камнем над душой,
И гонят вновь по тем местам,
В которых был на Кубе, сам.
И, вот уже я возле моря,
Мне всё здесь хорошо знакомо.
И нарушает тишину,
Лишь ветер, гонящий волну
И баобабы, молчаливо,
Прикрывшись тенью у залива,
Стоят в безмолвной тишине -
От этого ещё грустнее мне.
Взору предстали вдруг города
В которых, я бывал иногда:
Сан-Себастьян, Ринкон, Мелена -
Как гнала туда нас тревожно сирена.
Помню в Гаване разгрузки - завал!
И вспоминается мне карнавал:
В шумные праздники помню, порой
Мне забывался и дом родной.
Шутка ль, попасть у "божественный рай",
В этот, далёкий тропический край.
В дни нашей службы не было легко,
Да и прощаться теперь, тяжело.
Были весёлые, грустные дни.
Помню я все караулы свои.
Как с автоматом, в ночной тиши
Услышал я жуткий крик Аги!
Пéли цикады тут, песни свои,
В роще летали всю ночь светлячки,
Я там, на пальмах кокосы срывал,
И, ребятишек под утро встречал.
Дом вспоминаю родной, у бугра,
Под накомарником - писк комара,
Как уходила прочь сразу печаль,
Когда я от милой письмо получал,
Как давáл вздрючку мне наш замполит,
Кто, может вспомнит, а кто - промолчит,
Всех, кто колодки, сапáты носили,
С кем довелось тут попить каранилы,
Кто подставлял мне, как другу плечо,
Будь-то "Старик", "Середняк", "Новичок",
Всех сослуживцев и просто друзей,
Тех, с кем служилось мне тут веселей!
Рóтных отмечу за доброе слово:
Польшина вспомню и с ним Бугаёва,
Нам Бузиненко - отец и, как брат,
Я выставляю за службу им "Пять!"
Вспомнить Нарокко: и радость и грусть -
Знай, я с тобою душой остаюсь!
Как же мне жалко - уже никогда,
Я не смогу возвратиться сюда!
И, так, окинув все дни, что здесь жил,
Я не жалел, что на Кубе служил.
(И, при расставании, мне на глаза
Набежала скупая мужская слеза)!

30 октября 1973 г. Нарокко


 

36. Песня Календаря.( Часть II.)

Ходили мы походами
В далекие края,
О службе мне напомнит
Листок календаря.
Учебка моя, первая -
Черниговский Остёр.
Про тот период службы -
Отдельный разговор.
Здесь стали мы солдатами
И, вот пришла пора:
Так, из Калининграда мы
Уплыли за моря.
Нас встретила Гавана -
Магнолии цвели,
Когда апрельским утром
На берег мы сошли.
Столица ещё спала –
Был предрассветный час,
И музыка играла,
Как будто, лишь для нас.
Чужими ароматами
Дышали мы в пути,
И восхищались пальмами,
Что всюду здесь росли.
Мы прибыли на службу –
Нам тут – не до красот,
Союза с Кубой дружбе –
Надёжный мы оплот!
В бригаде всех по ротам
Нас сразу развели,
С армейскими заботами
Дни службы потекли.
Мне повезло – разведчик я!
Нас было там полста –
Такие все мы разные,
Теперь – одна семья.
Танкисты, БРДМ-щики,
Мотоциклистов взвод,
Премудрости разведчика
Постигли в краткий срок.
На Алькисарских стрельбищах
Училися стрелять,
В степях под Канделярией
Пришлось повоевать.
Разведка - дело тонкое:
Учились мы не зря
И, как-то на задании
Добыли языка.
Танкист - парнишка щупленький
Держался молодцом,
И в части информации -
Нас ожидал облом.
Допросы проводил нач.раз. –
Танкиста не пробьёшь,
С досады плюнул "батько наш":
- Ну, что с него возьмёшь?
Но пленного в сохранности,
В штаб сдали поутру,
Нам всем – по благодарности,
И смылись по добру.
Не только в Канделярии
Копили опыт свой -
Как, по искусству ратному,
Принять неравный бой.
Так, в Мариэле солнечном,
Учения прошли.
С кубинским гарнизоном -
Взаимосвязь нашли.
Там утопили танк мы свой,
Хоть плавающим был -
От удивленья ротный наш
С гримасою застыл.
Трудились по субботникам.
На Ленинские дни
На пустыре заброшенном
Аллею возвели.
В санчасти полежать пришлось,
Не скрою – там не мёд:
Я двадцать потерял кило!
И ноги чуть унёс.
Всей ротой в караулы мы
Ходили, и не раз.
Всё по Уставу делали,
Чтоб выполнить Приказ.
Мне Первый Пост доверили.
Я Знамя охранял,
И наш комбриг Алексенко
Сам честь мне отдавал.
А как-то в парке, помнится,
Под дождь и ветер в гром,
Спасаясь от ненастья,
Я трясся под грибком.
До нитки я тогда промок,
Но пост свой обошёл,
И вижу: раздавил грибок
Упавшей пальмы ствол.
На отдых в Гуанабо
Комбат нас отправлял,
И довелось увидеть мне
Кубинский Карнавал.
На праздничном том шествии,
Где самба правит бал
Девчонки из "Torreijosa"
Сплясали нам канкан.
Похмельные страдания
Потом терзали нас –
Ликёра, чарки сладкие
Мы пили не таясь.
Губа, моя подружка –
Сидел я в ней не раз.
Всё это – моя служба!
Об этом – мой рассказ!
Нач. раз при представлении
Сверх меры "срок" мне дал:
Майор был так щедр в рвении,
Что я не ожидал.
Кривых изрёк сентенцию:
"День Штурм Казарм Монкад!
Ты ж вспомнил за Фульхенсио -
Три дня губы, солдат!"
А третий случай - золотой.
Я, лишь сказал: "Отбой!"
Ну, а "свисток" представил то,
Как выстрел холостой!
Наряды, будни ратные
Нас к дембелю вели.
Так мы и не заметили,
Как службы дни прошли.
Прощание со Знаменем,
Последний мой Парад,
Чеканил шаг я Дембелем,
Да под Славянки марш!
Вот белый лайнер "Балтика",
Что снился по ночам –
Круиз через Атлантику,
По четырем морям!
Я честно свой исполнил долг,
И вот, мне путь – домой!
Форштевень резал гребни волн,
Всё ближе край родной.
В морозец легче дышится,
Вошли мы в Скагеррак,
И без помех вновь слышится,
Любимый наш "Маяк".
Нас Родина приветила
И, каждый встрече рад.
И во всю глотку крикнул я:
Ну, здравствуй Ленинград!

15 декабря 1973 г. Нарокко - Ворошиловград.

5 комментариев

  • Черняев Валерий:

    Первое стихотворение " я на Кубе служу" у меня до сих пор в дембельской книжке. Только еще есть в конце две дополнительные строчки "... Всего тебе не перечесть но что указано то есть." Не знаю авторские это строчки или нет. За стихи автору огромное спасибо. Очень точно ухвачена суть - "...Приходит почта , слышен свист ..." только кубаш поймет смысл этой строки. Свист - это идет на посадку с Союза самолет ИЛ - 62 М , а значит пришла почта.

  • Гаврилов Михаил:

    Привет, Валерий!
    А нет ли у тебя в дембельской книжке стихов со строчками:

    Вдоль ровных Кубинских дорог,
    Где пальмы стоят аккуратно
    Мой дом от меня так далёк,
    Но снова вернусь я обратно

    Прошли – пролетели 2 года,
    Хоть было и трудно порой
    То палит Кубинское солнце,
    То сутками дождь проливной...

    • Черняев Валерий:

      Михаил ,привет! Стихов , про которые ты спрашиваешь, у меня нет .Но в дембельской книжке имеются другие стихи о службе на Кубе. Например ".. я на Кубе служу и о доме грущу каждый день о гражданке мечтаю .." ну и так далее на несколько десятков строк.Автора , к сожалению не знаю. Вобщем получается солдатский фольклор. Хотя автор должен быть. Если интересно я могу подборку стихов из ДМБ книжки выложить на станичку.

      • Гаврилов Михаил:

        Привет, Валерий!
        Извини, что с запозданием отвечаю.
        Конечно, выложи подборку стихов на страничку (только уточни, на какую), а можешь разместить и сканы отдельных листов своего блокнота (дембельской книжки), потому что у нас в фото-музее есть такой альбом - http://cubanos.ru/photos/foto031
        Есть и отдельный альбом - дембельский блокнот - http://cubanos.ru/photos/foto023 - в любом случае, размещай материал в любой, удобной для тебя форме, а я уж постараюсь эту инфу перенести на сайт.

  • Горенский Александр:

    Хорошие стихи, мне очень понравились, молодец Анатолий, огромное спасибо!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *